Бывший страж покачал головой. Юнца, кажется, опять несло.
— А еще, — не унимался чешуйчатый, — я стихи сочинил. Для тебя. Ну, в смысле, не для тебя, а для Лилии, но чтоб ты ей их рассказал, как будто сам придумал. Вот слушай:
Кто бы что ни говорил,Всех других прекрасней Лил!Воин с интересом смотрел на ученика, ожидая продолжения.
— Все, — после недолгой паузы сообщил тот.
— Каких других? — уточнил Светлый Рыцарь.
— Не важно, — досадливо отмахнулся драконид, ожидавший восторгов и похвал. — Всех других. Любых.
— А кто что говорит?
— Это эта, ну, как ее, метафора! Что ты Лилию готов от кого угодно защищать!
— А без стихов никак нельзя? — вздохнул Лешага. — Я и так ей скажу, что она очень красивая, и я за нее любому горло перережу.
Марат хлопнул себя когтистой пятерней по лбу:
— Эка невидаль! Да здесь любого спроси — он за нее зубами рвать будет, вон, даже Тиль! Но он к тому же это так воспоет, что все женщины в Диком Поле ей и через сто лет завидовать будут. Женщины — они же не такие, как мы! Им нежность всякий день нужна.
Уж ты мне поверь, я знаю, в книгах об этом много говорится. А из тебя слово клещами тащить приходится, да и то, пока вытащишь, ты руки поломать норовишь!
— Ладно, — хмуро поморщился Лешага, — остынь.
— Ну вот, я же говорил!
* * *Караван из-за Срединного Хребта, первый со дня великой битвы, шел через мост над Серой Водой. Собравшийся на берегу народ с интересом наблюдал движение процессии. Впереди ехала запряженная парой быков повозка, на которой лежал хозяин приведенных в Трактир рабов — известный торговец Исмаил из Ориенского бунка.
Он лежал на животе, спина его, исполосованная так, что страшно было и глянуть, вся в струпьях запекшейся крови, сочащейся из незаживших еще ран. Жадные мухи роем кружились над истерзанным телом, однако все их попытки добраться до кровавого пиршества были тщетны. Статный мужчина, совсем молодой, с только-только отросшей темной бородой, сидел рядом с бедолагой, отгоняя мух импровизированным опахалом.
— Что стряслось?! — неслось со всех сторон.
— Лешага… — стонал купец.
Толпа шушукалась, строила догадки, но Исмаил не спешил отвечать на вопросы. Увидев беспомощное состояние торговца, старейшины, явившиеся на шум толпы, обратились с расспросами к человеку с опахалом.
— Я Тимур, сын Исмаила, — поклонился тот, уважительно глядя на почтенных старцев. — Увы, для меня самого загадка, что стряслось с отцом. Я нашел его в лесу, брошенного умирать. И с тех пор он лишь твердит это имя.
