Наконец дополз и одной рукой коснулся пожелтевшей колонны бивня, который его изуродовал.
– Ну вот, – прошептал он, поглаживая гладкую его поверхность так же нежно, как мужчина в первый раз прикасается к своему первенцу-сыну. – Ну вот, наконец-то ты мой.
И вот тогда он впервые почувствовал боль, закрыл глаза и съежился, прижавшись к огромной, мертвой, остывающей туше существа, которое прежде звали Взрыхляющим Землю. Боль звенела в его ушах, как оглушительное пение бесчисленного множества цикад, но он все-таки сумел расслышать голос Мохаммеда:
– Фини.
Это было очень неблагоразумно.
Он открыл глаза, увидел озабоченное обезьянье лицо Мохаммеда.
– Позови Розу, – прохрипел он. – Позови нашу Долговласку. Скажи, чтоб пришла ко мне.
Флинн закрыл глаза и снова закачался на волнах боли. Интенсивность ее и темп постоянно менялись. Сначала боль звучала как барабаны, тамтамы, стучащие где-то глубоко в недрах организма. Потом становилась похожа на море, и он раскачивался на вздымающихся и вновь опадающих волнах страшных страданий.
Снова наступила ночь, холодная, черная ночь, ему стало очень холодно. Он постоянно стонал и дрожал, пока ночь не уступила место солнцу. Это был огромный, огненный шар боли, бросающийся копьями слепящего света, бьющего в его сомкнутые веки. А потом снова застучали барабаны.
Время теперь ничего не значило. Флинн плыл по волнам боли, и было совершенно не важно, прошла ли минута или миллион лет, когда вдруг сквозь бой барабанов он услышал рядом какое-то движение.
Шуршание шагов по умершим листьям, бормочущие голоса, которые не имели никакой связи со всепоглощающей болью.
– Роза, – прошептал Флинн. – Ты наконец пришла!
Он повернул голову и с усилием открыл глаза.
Над ним стоял Герман Флейшер. Он самодовольно усмехался. Лицо майора раскраснелось, как роза, в рыжеватых бровях сверкали капельки пота, дышал он тяжко и часто, словно только что бежал, но тем не менее он усмехался.
– Вот как! – с довольным видом пыхтел он.
– Вот как!
Потрясение, испытанное Флинном при виде этого человека, было несколько смягчено завесой боли, в которой он плавал. До блеска надраенные сапоги Флейшера были покрыты пылью, под мышками темнели пятна просочившегося сквозь плотный вельвет пота. В правой руке он держал пистолет, а левой сдвинул на затылок шляпу.
– Герр Флинн! – радостно воскликнул он и захихикал смачным, заразительным смехом здорового ребенка.
