И тот факт, что Себастьян был вовлечен в авантюру, в основе которой лежали весьма сомнительные нравственные устои, никоим образом не испортило ее к нему отношение – скорее, наоборот, какими-то неисповедимыми путями это даже повысило в ее глазах достоинство этого юноши, как будущего добытчика и кормильца семьи. До сих пор это было единственным, из-за чего она еще сохраняла опасения насчет Себастьяна Олдсмита.
Роза по опыту знала, что затеи, связанные с отцовским бизнесом, где сам Флинн не особо горел желанием участвовать лично, всегда были связаны с большим риском.
Мысль о том, что Себастьян Олдсмит в небесно-голубой военной форме бодро перейдет реку Рувума и больше никогда не вернется, пробудила в ней те же инстинкты львицы, у которой собираются отобрать детенышей.
– И не подумает, – повторила она и посмотрела на Себастьяна. – Ты меня слышишь? Я тебе запрещаю. Просто запрещаю, и все.
Да, это для нее был ошибочный ход.
Дело в том, что Себастьян тоже усвоил от отца особые взгляды на права и привилегии женщин, а именно взгляды, принятые в Викторианской эпохе.
Мистера Олдсмита-старшего можно было бы назвать куртуазным домашним тираном, то есть человеком, чья непогрешимость ни в чем и никогда не подвергалась сомнению, особенно его собственной женой. Человеком, который считал людей с сексуальными отклонениями, большевиков, профсоюзных вожаков и суфражисток, и так далее по нисходящей, достойными со стороны всякого порядочного человека исключительно лишь отвращения.
Мать Себастьяна была маленькая дама с вечно встревоженным лицом и кротким характером, для нее даже чуточку сомневаться в правильности образа мыслей и поступков мистера Олдсмита было все равно что отрицать существование самого Господа Бога.
Ее искренняя вера в то, что сам Бог наделил мужчину всеми мыслимыми правами, распространялась и на ее сыновей. С младых ногтей Себастьян привык к беспрекословному повиновению не только со стороны матери, но и со стороны своих старших сестер.
И вот теперь столь заносчивое поведение Розы, ее манера разговаривать буквально потрясли его.
Ему понадобилось несколько секунд – но не более, – чтобы опомниться и взять себя в руки. Он встал и поправил на голове шлем.
– Прошу прощения, – холодно произнес он, – что вы сказали?
– Ты сам слышал, – отрезала Роза. – Этого я не позволю.
Себастьян с задумчивым видом кивнул, торопливо придержал рукой шлем, словно он угрожал нанести ущерб его чувству собственного достоинства, если снова съедет ему на глаза.
