– Будь ты проклят! – выругался Флинн, уже успевший покрыться испариной. – Что ты тут мне экспериментируешь? Режь давай! Режь!
Себастьян поднажал, и на этот раз у него получилось, лезвие вошло в мышечную ткань. Он погрузил нож глубже, вынул лезвие и даже испугался, когда увидел, как из открытой раны, пузырясь, хлынул гной. Он был похож на жидкую желтую подливку, смешанную со сливовым соком, вонь его ударила в ноздри.
– Давай доставай пулю. Пальцами, пальцами, давай-давай, доставай, – прохрипел Флинн, извиваясь под руками держащих его людей.
– Быстрей. Быстрей. А то я больше не выдержу.
Снова собравшись с духом, зажав горло – вырвать его могло в любую секунду, – Себастьян засунул в рану мизинец. Изогнул его крючком, нащупал пулю, подцепил и, преодолевая сопротивление плотно облепившей ее мышечной ткани, потянул палец вверх, пуля выскочила и упала на палубу плотика. За ней из раны хлынула свежая струя теплого ядовитого гноя, залила Себастьяну руку, и он, задыхаясь и кашляя, отполз к краю плотика.
16– Эх, если бы сейчас нам хоть какую-нибудь красную тряпку, – сказал Флинн.
Он сидел, опираясь спиной о довольно хлипкую мачту. Флинн был еще очень слаб, но уже через четыре дня после операции жар его спал.
– А зачем тебе красная тряпка? – спросил Себастьян.
– Как зачем? Дельфина поймать. Знаешь, я сейчас такой голодный, что мог бы, черт меня побери, сожрать его сырым.
Сказывался четырехдневный пост, во время которого они питались только кокосами – их мякотью и молоком: животы у команды плота немилосердно урчали.
– А почему красную?
– Они, только увидят что-нибудь красное, сразу бросаются. Можно сделать приманку.
– У нас все равно нет ни крючьев, ни бечевы.
– Скрутить шпагат из мешка, привязать кусок тряпки и выманить их на поверхность, а потом загарпунить – у тебя есть нож, примотать его к веслу, вот тебе и гарпун.
Себастьян молчал, задумчиво глядя на море за бортом, где в глубине под плотом мелькали золотистые вспышки, – там играла стая дельфинов.
– Значит, тряпка должна быть красная, говоришь? – спросил он.
– Да, должна быть красная, – ответил Флинн, твердо глядя ему в глаза.
– Ну что ж… – неуверенно начал Себастьян, и вдруг под густым тропическим загаром на лице его проступил румянец.
– Ты чего это? – спросил Флинн.
Все еще краснея, Себастьян встал, ослабил пояс, а потом стыдливо, как невеста в первую брачную ночь, спустил штаны.
– Вот это да! – пораженно воскликнул Флинн, прикрывая ладонью глаза.
