Баронесса не спеша, сошла вниз. Я ощутил, как ее рука коснулась моего плеча.
- Только благородный человек мог сделать то, что сделали вы, - сказала она. Почему-то мне казалось, что она говорит на безупречном английском языке, хотя я понимал, что это не так. – Я прочла его предсмертную записку. Теперь мне кажется, что я была недостойна его. Как он погиб?
- Он погиб в бою, миледи, - сказал я, не поднимая лица. – Как храбрый и благородный рыцарь.
- Радостно это слышать. Что с его телом?
- Оно покоится в пещере, где он погиб.
Лучшего склепа нельзя пожелать.
Блин, не могу же я сказать бедной вдове, что в нескольких десятках метрах от тела ее мужа бьет фонтан самой настоящей браги! Теперь, когда я пришиб волька, в пещеру начнется самое настоящее паломничество местных алкашей. И все они будут тусоваться у останков барона. Вряд ли кто додумается предать его земле. И, между прочим, в записке ни словом не было сказано, что нашедший должен похоронить беднягу…
- Хорошо, - я почувствовал макушкой, что она улыбается.
– Я знала, что он мертв, но не хотела верить. Теперь, по крайней мере, нет этой ужасной неизвестности. Вы хотите мне что-нибудь сказать?
- Это звучит нескромно, миледи, но я… я убил тварь, которая повинна в смерти вашего мужа. Пусть хоть это вас утешит.
- Похвально. Как я могу вас отблагодарить?
Боже! В мою кровь влетело одновременно сразу столько адреналина с тестостероном, что я едва не лишился чувств. Все поплыло у меня перед глазами, и я невольно сделал шаг назад, чтобы сохранить равновесие и не упасть.
- Что с вами? – удивилась баронесса.
- О, миледи, не обращайте внимания. Я всего лишь немного… устал.
- Понимаю. Вы проделали долгий путь. Как я сразу не догадалась, глупая! Не волнуйтесь, в замке Гранстон вы желанный гость и найдете здесь все самое лучшее.
- Не сомневаюсь, миледи.
- Куршавель! – крикнула баронесса.
Появившееся существо можно было назвать женщиной только с очень большой натяжкой. Оно появилось на галерее второго этажа и чинным неспешным шагом спустилось к нам.
Настоящий синий чулок. Длинная, тощая, плоская как лист фанеры, с крысиной мордочкой, лишенной подбородка и торчащим носиком, да еще в мешковатом старушачьем платье. Ей было лет тридцать, и это платье прибавляло еще пятнадцать. Когда она заговорила, ее голос показался мне мяуканьем недовольной кошки.
- Миледи? – Куршавель присела в подчеркнуто аккуратном реверансе и уставилась на меня своими глазенками.
