Сама жизнь, говорит герцог, не такая уж великая ценность, и, возможно, смерть ничуть не хуже:
Твой лучший отдых — сон.Его ты вызываешь и дрожишьПред смертью, тем же сном. Ты не цельна,А состоишь из тысячи частиц,Рожденных прахом. Ты не знаешь счастья,Все гонишься за тем, что не имеешь,Не ценишь то, что есть. Ты переменнаИ настроения свои меняешьВслед за луной. В богатстве ты беднаИ, как осел, под слитками сгибаясь,Несешь свой груз, богатый лишь в пути,А смерть его снимает. Ты — без близких,Ведь даже плоть, которой ты отец,И порожденье чресл твоих клянутПаршу, подагру, ревматизм за то,Что не прикончен ты.
И, возрастов не зная,О них ты только грезишь, как во сне:Ведь молодость цветущая твояКак немощная о поддержке проситУ старости разбитой; старику жБез красоты, без страсти и без силНе нужно и богатство. Что ж ещеЗовется жизнью? И хоть в жизни скрытоСмертей без счета, мы страшимся смерти,Что исправляет все.
На какое–то время эти размышления утешают Клавдио. Он отвечает:
Благодарю.
В стремленье к жизни нахожу я смерть,В стремленье к смерти — жизнь. Так пусть приходит.
Но вскоре после этого Клавдио говорит с Изабеллой, которая готова пожертвовать своей честью ради его спасения. И тогда он оказывается перед дилеммой: смерть, говорит он, — страшная вещь:
Но умереть и сгинуть в неизвестность,Лежать в оцепенении и тлеть,Чтоб тело теплое, живое сталоЗемлистым месивом, а светлый духКупался в пламени иль обиталВ пустынях толстореберного льда;Быть заключенным средь ветров незримыхИ в буйстве их носиться все вокругЗемли висящей; худшим стать средь худших,Кого себе мы смутно представляемРевущими от мук, — вот что ужасно.
Тягчайшая, несчастнейшая жизнь,Болезни, старость, нищета, тюрьма,Все бедствия покажутся нам раемПред тем, чем смерть грозит.[8]
Это утешение не несет тепла; беспощадная реальность сохраняется и после смерти."
"Теперь вернемся в нашу эпоху. Первая мировая война не только унесла множество жизней, но и заставила людей размышлять о смысле смерти.
Некоторые историки думают, что вера в ад, на которую уже начали нападать отдельные богословы XIX столетия, пошатнулась из–за этой войны. Сама земля в огромной степени превратилась в ад, и людям стало трудно верить, что Бог намерен создать нечто подобное и в будущей жизни. Но это не означает, что они начали верить в христианский универсализм, в небеса или воскресение для всех или хотя бы для большинства людей.
