- Как там, ты сказала, тебя зовут? Полина?
- Упс! - набранная в ложку каша падает ровно в ложбинку на груди, и мы оба смотрим, как медленно она стекает вниз, а потом встречаемся глазами. - Извини, но это всё равно была ложка за Полину. А вот эта - за меня. И попробуй только не открыть рот.
- Я вроде как и сам есть могу. И вообще, кажется, не голоден.
- Упс! - рядом с первой падает вторая лепёшка. Алекс гневно выдыхает и всё же открывает рот. И стискивает зубы, не отдавая мне обратно ложку. - Ай-яй-яй! Плохая собака!
Всё же отбираю ложку, но в отместку ставлю ему бабушкин фарфор на грудь.
А донышко всё же нагрелось.
- Чёрт! - подхватывает он тарелку, и шумно выдыхает, пока я с невинным видом слизываю кашу. - Да что же ты делаешь-то!
- Прости, прости, - вытираю остатки полотенцем. - Больше не буду. Ты всё же старенький, больной, тебе нельзя так волноваться, - глажу там, где уже так уверенно твёрдо, и пытаюсь выровнять своё моментально сбившееся дыхание. Я соскучилась по нему невыносимо, но вернулась не для того, чтобы его добить.
- Кушай кашку, счастье моё!
Но куда уж мне выстоять даже против одной его руки, когда он сгребает меня в охапку, за шею, как котёнка."
"- Как я по тебе скучал, - всматривается он пристально в мои глаза, посылая к чёрту все и свои, и мои шуточки. - Я больше ни за что тебя не отпущу. Никогда. Запомни это!
И я утыкаюсь в его грудь, потому что несмотря на всю эту браваду больше всего сейчас хочу плакать. Может потому, что он наконец рядом. Может потому, что он - мой, и все самые смелые из моих надежд оправдались.
А может потому, что с ним так жестоко обошлись. Но в том, что у меня сердце разрывается, глядя, как он измучен, я ему, конечно, ни за что не признаюсь.
- Прости меня! - мой голос звучит тихо и жалко, но он только крепче прижимает меня к себе.
- Я простил. Ты всё правильно сделала, - прикасается он губами к моим волосам, шумно вдыхая их запах. - Я только не сразу это понял. Но это уже не важно. Главное, что ты вернулась.
Или ты ненадолго?
- Как получится, - пожимаю плечами. - Надеюсь, навсегда.
- И я надеюсь, - он всё же принимается меня поцеловать. Но никак не могу позволить ему большего, чем влажно припавшие к моим его губы, требовательно заставляющие мои расступиться, открывающиеся, тянущиеся ему на встречу. Чёрт! Я почти теряю сознание, как всегда, в его руках. Плыву, теку, таю, теряю всяческое самообладание. Но ещё могу сопротивляться его сумасшедшему притяжению.
