Секундное наваждение прошло, он помотал головой, прогоняя мысль о том, что человек, который что-то длинно говорит ему с трагическим придыханием, совершенно ему неизвестен, а потом спросил:
— Галь, а если меня посадят за убийство, тебе тоже будет все равно, совершил я его или нет?
— Митя, ты совсем меня не слушаешь!
— Или ты будешь изо всех сил стараться вытащить меня из тюряги? Просто потому, что сильно любишь! Да, Галя?
— Что?
— Так все и будет?
Она помолчала.
— Да еще курил в комнате, — наконец сказала она и сморщилась.
— Ну как это можно? У меня голова теперь будет болеть! А Таня обещала завтра малыша принести! Знаешь, как ковролин впитывает запахи?
— Как? — осведомился Хохлов.
И Галя — умница-разумница — ответила:
— Сильно.
— Ну вот и отлично, — заявил Дмитрий Петрович, в одну секунду переставший быть Митей. — Собирайся-ка ты, дорогая, к маме своей, Тамаре Германовне. У нее никакого ковролина нет и никто не курит.
— Мить, что ты говоришь?!
— Я говорю, что дома тебе лучше будет, Галь! Вот ей-богу! А я сегодня нажрусь, ночью приду, храпеть буду, зачем я тебе такой нужен?! Я тебя недостоин и только что это осознал! — И Хохлов с силой постучал себя кулаком в куртку, чтобы продемонстрировать, как именно он осознал.
Он не думал, что у него все это так легко выговорится. — У меня проблемы, Галя! У меня один друг погиб, и в милиции считают, что его убил второй! У меня украли мешок денег, и я понятия не имею, как мне разгрести навоз, понимаешь?! Зачем тебе мой навоз?
— Деньги? — переспросила побледневшая Галя.
— Какие деньги? Из офиса? Сколько?! Говорила же я тебе, что деньги нельзя нигде оставлять, люди кругом воруют! А ты все — у меня охрана, у меня камера!.. Куда они смотрели, твоя охрана и камера?! Сколько было денег?!
— Галь, — сказал Хохлов, которому надоело это представление. — Ну все, да? Давай к Тамаре Германовне! Договорились?
— Ты… ты… меня… бросаешь?!
— Ну, брось сама меня, если тебе это важно!
— Митя, это… нечестно! Нечестно!
И она заревела в голос.
Он неловко погладил ее по голове, пробормотал что-то вроде «ну, все, все» и вышел из квартиры.
Он не чувствовал никаких угрызений совести — ну, почти никаких! — и искренне не понимал, почему она так рыдает. Ну, не собиралась же она провести с ним остаток жизни, на самом-то деле! Если бы кто-нибудь сейчас сказал ему, что собиралась — да, да, по-настоящему! — он бы ни за что не поверил.
