Мысль, пришедшая ему в голову, тоже была страшной, и он не мог оставаться с ней наедине. Он должен был спросить и не знал, как это сделать. И все-таки должен!..
Хохлов сбоку посмотрел на Ольгу, помолчал, вздохнул глубоко и спросил:
— Оль, а Димон не мог… ты прости меня, конечно, но Кузя кого хочешь может до исступления довести… а Пилюгина он всю жизнь доводил… Димон… не мог его двинуть так, что…
Он говорил все медленнее, потому что Ольга повернулась и теперь смотрела ему прямо в лицо. У нее были страшные глаза, должно быть, оттого, что зрачки сильно расширились, как у слепой.
Хохлов сбился и замолчал.
— А мне наплевать, Митя, — сказала она наконец. — Мог или не мог, какая мне разница!.. Я должна его спасти, и я его спасу.
— Черт тебя побери, Ольга.
— Тебя побери, Хохлов.
Таких страстей конец бывает страшен, вдруг подумал он, и ему стало весело.
Это было нелогично, неправильно, неуместно, но веселье — какое-то залихватское, ухарское, разухабистое этакое — накатило, хоть гопака пляши!..
Вот, значит, оно как! Вот так, значит, бывает! Ей все равно.
Она должна спасти своего мужа от тюрьмы, и она его спасет.
До сегодняшнего дня, до их нынешнего сидения на диване, Хохлов думал, что так бывает только в кино и никогда не бывает в жизни. Ошибся.
Ольга поднялась с дивана, взяла чашку, в которую они курили, и пристально посмотрела внутрь, как будто собиралась гадать на кофейной гуще или, вернее, на сигаретных бычках.
— Мить, — спросила она дрогнувшим голосом, — а мы придумаем, как его спасти?
— В случае чего наймем адвоката Пери Мейсона, — буркнул Хохлов.
— Давай, Пилюгина, дуй за водкой, и поедем уже.
— Ты же сказал — за виски.
— Ну, дуй за виски. И заезжай за мной, а я пока позвоню.
Позвонить ему не удалось. Через пять минут после Ольгиного ухода явилась Галчонок. Она была в оскорблении чувств «после вчерашнего», то есть после того, как любимый уехал, хлопнув дверью, и дома не ночевал, а Хохлов об этом позабыл. Об оскорблении чувств, то есть.
Она вошла, посмотрела на Хохлова и отвернулась, когда он привычно сунулся, чтобы ее поцеловать.
— У нас беда, — сказал Хохлов, хлопая себя руками по бокам, как наседка крыльями. Он всегда таким образом пытался определить, где у него кошелек. — Кузю вчера вечером убили. А Димона в каталажку упекли.
Про пропавшие сто тысяч он не успел сказать, потому что Галчонок потянула носом и осведомилась, кто курил в квартире.
— Ольга курила, — Хохлов нашел кошелек, но денег в нем было маловато.
