Арина все вздыхала, возилась, а Хохлов смотрел по сторонам, только чтобы не смотреть на нее, и вдруг увидел на полу в комнате, в развале вывороченных вещей, серую кроличью шапку с ушами.
Тут он взял Родионовну за руку, да так крепко, что она спросила, что случилось.
— Ариш. — Он глаз не сводил с этой шапки, как сапер с мины. — Это твое?
И он кивнул на ушанку.
Она посмотрела и отвела глаза.
— Нет, — сказала она и шмыгнула носом. — Это… его. Он был в серой шапке, я… сверху видела.
Хохлов пропустил мимо ушей слово «сверху» и услышал только, что она видела этот треух на том, кто на нее напал!
— Ариш, это Кузина шапка!
Она опять посмотрела и опять отвела глаза:
— Да.
Похожа.
Хохлов выпустил ее руку, вернулся в комнату, помедлил и взял ушанку в руки.
Ну да. Громадный кроличий облезлый треух с коричневыми ботиночными завязками на ушах.
Выходит, здесь был… Кузя?! Выходит, убили кого-то совсем другого?! Значит, это он втолкнул Родионовну в дверь, и связал леской, и рвал ее за волосы, и…
* * *— …и не забудь, что у меня в пятницу выступление! — напоследок сказал Степка серьезно.
— А папа к тому времени… успеет?
— Что значит успеет, Степ? — спросила Ольга и переложила мобильник в другую руку. Возле общежития, где жил Кузя, снег, ясное дело, никто не чистил, и сейчас придется осуществлять аттракцион неслыханной парковки.
— Мам, ты что, думаешь, я дурак? — тоже очень серьезно спросил Степка. — У него же неприятности из-за Кузи, да? И не уезжал он в командировку! Он в милиции, да?
Дети Пилюгиных всех друзей и родственников всегда называли только по именам, «дяди» и «тети» исключались.
Грубый Хохлов, когда его называли «дядей Митей», всегда говорил: «Какой я тебе дядя? Тамбовский волк тебе дядя!»
Ольга перестала осуществлять аттракцион парковки, остановилась посреди улицы и помолчала, изо всех сил прижимая трубку к уху.
Сын спросил ее, и ей придется отвечать.
— Да, Степ. Только, учти, это все полная ерунда! Папа ни в чем не виноват и не может быть виноват! В милиции обязательно разберутся, и мы делаем все, что нужно.
Ты не волнуйся.
— Мам, но там, наверное, ужасно. — И голос у сына дрогнул.
— Где?
— В тюрьме. Он же в тюрьме, да?
Ольга Пилюгина старалась не думать о том, что ее муж «в тюрьме». Так старалась, что не могла ни спать, ни есть, но Степка не должен об этом знать.
— Что ты, сынок! В тюрьму сажают после суда, а папу никто не осудил и не осудит! Он… просто в милиции.
— Ну да, — фыркнул Степка. — Просто в милиции!..
