– Да, – произнес уставший женский голос. – Говорите!
– Настя, привет, – сказал Салтыков. – Это Григорий.
– Кто это?
Он собирался повторить, когда понял, что этого совсем не требуется.
– Вы зачем мне звоните?
– Настя, это я.
– Послушай, придурок. Я сейчас запишу твой номер и передам в полицию. Там будешь объяснять, почему ты решил назваться моим мужем. Он умер, ублюдок!
– Настя?
– Ублюдок!"
"Пронзительные гудки сбивали с мысли. Гриша уронил трубку и уставился на подсвеченные кнопки телефона.
Он ошибся номером, и муж незнакомой ему женщины умер. А еще Гриша умудрился познакомиться с мертвой девушкой и даже сходить с ней на свидание. А еще… еще куда-то запропастилась эта чертова табуретка. Он медленно встал – ноги его не слушались, норовили подогнуться. Салтыков боялся ее увидеть там, куда вели все его догадки. Догадки, построенные на фактах, впитанных в мозг с таким трудом. Он умер… Помним, любим, скорбим… Примите наши соболезнования… Была в Сети…
Табуретка лежала на боку в центре комнаты.
Света от настольной лампы хватало, чтобы разглядеть, что никакой петли над стулом нет. Но она была. Была точно. Ее срезали, чтобы снять тело. Он умер… Гриша медленно подошел к табурету, поднял и встал на него. Протянул руку и схватился за обрывок шнура. Воспоминания, словно электрический разряд, пронзили мозг.
Дождь шел тогда. После засушливого июля август разразился дождем. Погода скорее была характерна для поздней осени. Григорий промок насквозь, сумка с вещами мокрым комком лежала у ног.
Войдя в съемную однушку, он не почувствовал себя дома, как и предполагал до этого. Он почувствовал себя на краю одиночества. Один неверный шаг, и он в свободном полете. Как и мечтал. Вот только беда, как теперь оказалось, летать он не умел. Ему уже не хватало семейных передряг, суеты, постоянно оспариваемых обязанностей. Он чувствовал себя опустошенным, будто выпили его до дна и выбросили на помойку.
Он осмотрел скудное убранство квартиры – письменный стол и вращающийся стул без спинки, но зато с подлокотниками стояли в правом углу, у окна.
Платяной шкаф напротив, по той же стене, за шкафом стоял диван-малютка, а в углу слева от входа табурет с телефоном. Пусто, как и в его душе. В его жизни произошла ампутация, причем он не чувствовал себя организмом от которого отделили поврежденную часть. Он чувствовал себя частью тела, разрушенной гангреной и отрезанной от целого организма семьи.
