И, может, это вы своими фантазиями убедили девочку? Ты же знаешь, как это бывает? Если очень сильно верить во что-то, то это что-то и происходит. А если не происходит? Тогда необходима помощь. Один-единственный шаг… один-единственный шаг… Шаг!
Всеслава кричала, и он испугался, что на ее крик придут люди. Но потом вспомнил, что все это – и рука, вцепившаяся в сердце, и крики – не взаправду.
– Нет, любимый, – возразила она. – Я существую. И ты существуешь. И твоя мания. Посмотри.
Она сама повернула его голову налево.
– Видишь?
Грязную стену с полкой, повисшей на одном гвозде, и двумя бумажными иконками.
– Нет. Не это. Смотри хорошенько.
Вторая рука нырнула в его голову. Ее прикосновение породило зуд и острый металлический привкус во рту. Всеслава перебирала нервы, как арфистка струны арфы. Перед глазами стало темно, но вскоре темнота исчезла, как исчезла и стена. Он видел дом. Огромный серый монолит с кружевными корзинками балконов.
– Узнаешь местечко? Я рада, что могу увидеть его теперь.
Я столько слышала об этом отеле… об этой девушке. Неужели она и вправду так красива?
– Не… в… крсте…
Теперь, когда Всеслава держала поводья его нервов, говорить не получалось.
– Смотри, – нежно сказала она, касаясь ледяными губами шеи.
Он видел это место тысячи раз, ночью, днем, всегда. Камни мостовой. Зеленый автобус на углу. Такси ленивой лондонской породы. Голуби. Дамочка с собачкой. Он смотрел на дамочку, раздумывая, стоит ли она кадра. Белое пальто.
Зеленая шляпка-таблетка. Вуаль. Зонт. Поводок. Мальтийская болонка в клетчатой попоне…
– Не отвлекайся, – попросила Всеслава.
Он засмотрелся на болонку, на то, как брезгливо и удивленно та обнюхивает фонарный столб. А потом вдруг подпрыгивает. Она лает, воет, кружится, и эта истерика заставляет его сделать снимок. И еще один. Потом камера находит искаженное лицо дамочки. Гротескный ужас очарователен.
Все очень медленно.
Все безумно медленно. Вот морщится лоб и растягиваются щеки.
Кожа-парусина натягивается на острых углах скул. Отверстие рта черно, и розовая рамка губ лишь усиливает эту черноту.
Камера в руках безумствует.
И он тоже.
– Повернись, – приказывает Всеслава.
Поворачивается он, как в тот раз, лишь затем, чтобы изменить точку съемки, захватить и дамочку, и собачонку, и то, что напугало обоих.
Оно похоже на груду тряпья. Чучело рухнуло.
Откуда здесь чучела?
Красное на сером. Красное на желтом.
