Ну, ниче, новый тест выдюжим, и Медведь нам вольную даст. Йех, погуляем!
- У-у-у, - протянула я в ответ. Если Малыш забыл о картохе, знать, дело плохо. - И на фига оно вам надо?
Малыш посмотрел на меня жалостливо и покрутил пальцем у виска.
- Вот ты благая совсем. Мужик без бабы, как картоха без колорада.
Тут он нахмурился и с сомнением покачал кудрявой головой. Вспомнил, видать, что я тоже вроде как баба.
- Ты это, домывайся тут. Снаружи подожду.
Я криво усмехнулась и показала приятелю неприличный жест.
Малыш заржал и оставил меня одну.
Над потрескавшейся раковиной висело мутное, покрытое темными разводами зеркало. В его серой дымке отражалась девушка-подросток. Атлетическая, подтянутая, с ярко-рыжим ершиком волос. С веснушками. И зелеными, не по-детски грустными глазами. Вместо модного платья - униформа, вместо пудры и помады - свежие ссадины. Тело мускулисто и рельефно, а в душе - вечный сквозняк. Над сердцем расправила крылья легендарная птица - «клеймо» телохранителей.
Оглянулась на дверь, расстегнула молнию куртки: да, грудь есть.
Но кто ее видит под этой мешковиной? А, может, и хорошо, что не видят. Ребята считают меня своим парнем. Дружбаном. А дружбану зачем грудь? Верно, незачем.
Я поежилась от промозглого холода. Ох уж этот Тифон: растительности нет, воды нет, ничего нет. Только мы - горстка неограненных алмазов, - так зовет нас Медведь. И обрабатывает нас. Мнет могучими лапами, выжимает все соки. Лепит, словно из куска глины, себе подобных сторожевых псов.
Таких же закоренелых, безжалостных и беспощадных. Готовых распороть глотку любому, кто покусится на хозяина.
Громкий стук в дверь вырвал меня из раздумий.
- Ну, ты че? - рявкнул Бобер. - Померла там, что ли?..
- Не дождешься! - огрызнулась я.
Застегнула куртку до горла, сунула кулаки в карманы. Показала отражению язык - будет знать, как кривиться.
В спальне (она же столовая, гостиная, прихожая и много чего еще) ребята успели подогреть пайки и теперь водили возле стола хороводы.
Бобер, тучный здоровяк с квадратной челюстью и массивными резцами, лениво почесывал оттопыренные уши. Дылда, долговязый и худой, разминал голенастые ноги. Чистюля, эстет недоделанный, прилизывал густющие волосы с видом: «Я тут самый красивый». И только Малыш, светловолосый ширококостный добряк, стоял неподвижно, гипнотизируя завтрак.
- Ну, наконец-то! - возликовал он при моем появлении и схватился за открывалку.
Вскрыл упаковку первого пайка, взялся за второй.
