Рэкет, незаконная торговля оружием, убийство мэра и еще десяток других незнакомых мне имен. Нанесение тяжких и средних телесных, удерживание силой, кража людей, взятка должностным лицам.
Это не весь список, которым кичился следователь, радуясь аккуратной стопочке заявлений на своем столе. Кто-то капитально взялся за Алекса, топил его, не давая шанса вдохнуть кислород оправдания.
Это конец. Я видела занервничавшего адвоката. Он сам не верил в благоприятный исход дела и намекнул мне, что тут поможет или бог или сатана и на его практике таких дел у него ещё не было.
Другими словами: мы были обречены. Между мной и Алексом снова появилась огромная пропасть, края которой были настолько далеки друг от друга, что ни один мост не мог соединить противоположные стороны, дав нам хотя бы шанс. Или пожизненный срок или смерть — никаких перспектив. Мне хотелось верить… Нет, я верила в то, что Алекс выплывет наружу, сможет противостоять неприятелям и будет жить, но вдали от нас: меня и нашего сына. Как бы странно не звучало, я приняла реальность такой, как она есть и успокоилась.
Мне стоило подумать о ребенке и о себе.
До самого конца, не так ли? Он сказал, что его женщина должна быть с ним до самого конца, и я буду. И буду беречь то, что ему дорого: себя и нашего ребенка.
— Когда он сказал, что у них на него ничего нет, он меня успокаивал, — поделилась я с Артёмом, млея от теплых лучей возле дверей отделения. — Он всегда купировал мои истерики всеми законными или нет способами. Солгал, чтобы не боялась.
— Я бы тоже на его месте поступил также.
— Это конец, да?
— Мы будем бороться. Своих мы не бросаем. Тем более, Алекса никто не оставит. Будь уверена, у него туча недоброжелателей, но и грозовое небо друзей тоже есть в наличии.
— Грозовое небо — это Салим?
— Салим — это заинтересованное в быстром освобождении Алекса лицо. Без Вестника он не выплывет. Волкова боятся больше машины правосудия.
— А что Волков сделает с Алексом?
— Я не знаю.
— Но ты же в курсе всего.
— В курсе всего, но меня нет в голове Назара.
Можно сколько угодно говорить о его возможностях, но какой толк, если мы не знаем о его намерениях. Прорвемся, думаю. Ты не против, если я покурю?
Получив мое одобрение, он с удовольствием затянулся сигаретой.
— Я сегодня узнала, что инкриминируют Леше, но совершенно не знаю, кто ты.
— Что именно ты хочешь знать? — посмотрел на меня, щурясь, как майский кот, порождая зависть от его густых чёрных ресниц. У мужчин они всегда красивее женских.
