Подсек по щиколотке, наддал по загривку, и старшой «вокзальных» приложился мордой об асфальт. Дронов его ногой прижал, чтоб не дергался, и держал так, пока Мюллер подойдет.
Пульс у Сереги уже вошел в норму, и Штык, если б захотел, мог легко высвободиться. Но откуда ж ему было знать? Лежал смирно, не шевелился.
И когда Мюллер ему объяснял, какой теперь в Басманове будет порядок, Штык не спорил, помалкивал в тряпочку.
Не стерпел только, когда группенфюрер сказал:
– Будешь мне от своих дальнобойных дел по два хруста в неделю отстегивать.
– Ты чего? – прохрипел Штык из-под Серегиного ботинка. – По два не смогу, мне еще с московскими делиться. Сотню куда ни шло.
Они стали торговаться, а Сереге сейчас было не до бабок. Сильно напугался, что костольеты его когда-нибудь возьмут да подведут.
Короче, занервничал Серега. И ходил сам не свой несколько дней.
Спасибо, случай помог.
Пришивал он себе пуговицу и загнал иголку под ноготь. Больно – жуть.
Вдруг костольеты сами по себе, безо всякого испуга, как дали: токо-так, токо-так, токо-так!
И Серега сделал важное открытие: в скоростной режим можно попасть не только от страха, но и от боли.
А потом оказалось, что можно обойтись и без боли. Выяснилось это на общем стыке, куда Мюллер собрал всех басмановских бригадиров – про Новый Порядок обшуршать. Серегу, понятно, прихватил с собой, а тот, не будь дурак, спрятал в воротнике иголку. Если будет заваруха, ткнет себе под ноготь, и тогда ему никто не страшен.
И возник на стыке момент, когда показалось, что сейчас пойдет всеобщее мочилово.
Пока Мюллер про свой Новый Порядок лепил – про бригаденфюреров, еще про какую-то фрицевскую фигню, его спокойно слушали. Когда сказал, что надо с городского рынка «неарийцев» гнать, даже горячо поддержали, и Тюха, бригадир, то бишь бригаденфюрер «тельмановских», крикнул, не расслышав: «Давно пора азерийцов этих носатых на бабки ставить, а то жируют, на „волгах“ ездеют!»
Но потом группенфюрер наехал на Штыка, и тут запахло заморокой.
– С дальнобойными, – сказал, – хочу сам работать. Сведешь.
Штык побелел весь:
– За горло берешь?"
"Встал, и вместе с ним поднялись трое быков, кого он с собой привел.
Серега тоже вскочил, но сердце у него само частить не захотело, пришлось иголку вынимать. Однако стоило поднести ее к пальцу и вспомнить, как это больно, когда кончиком под ноготь, – и пульс взорвался, застрочил, как бешеный.
Тогда обошлось без махалова.
