– Настанет день, и этим ста шестидесяти парням, спасшим Литву, поставят памятник в бронзе, – с пафосом вещал красавец-блондин.
Роберт болезненно морщился.
Анна, совершенно безразличная к политике, рассеянно подняла взгляд от альбома репродукций.
«Как только таких на экран выпускают?».
«Да, законченный мерзавец», согласился Дарновский.
Она удивилась.
«Разве можно так говорить, не зная человека? Может быть, он собак любит. Или лошадей. Старушке какой-нибудь помогает. Но какой же он, бедненький, некрасивый. Все-таки телевизионный ведущий должен быть хорош собой».
«Некрасивый? – Роберт оглянулся на нее, и понял, что она не шутит. – А кто же тогда красивый?»
«Дай-ка».
Анна взяла пульт, пощелкала переключателем. Только сначала убрала звук – она всегда смотрела передачи внемую, говорила, звук мешает."
"«Вот, смотри, какая красавица». По четвертому каналу показывали толстую тетку с обвисшим подбородком и неухоженными волосами. «Прямо кустодиевская или ренуаровская. Наверное, киноактриса». Анна мечтательно вздохнула.
Роберт тетку уже видел, ее не первый раз показывали. У этой юродивой трое своих детей, а она из детдома еще семерых взяла, причем инвалидов. Чем всю эту ораву собиралась кормить, неизвестно. Дарновский подобную бездумную, нищую благотворительность осуждал, считал безответственностью.
Другой записной красавицей у Анны оказалась полоумная правозащитница Новодворская, экстремистских воззрений которой Роберт не разделял и объяснял их исключительно женской неустроенностью и внешней непривлекательностью.
«Да ты что? – поразилась Анна. – Посмотри, какие у нее глаза, какая улыбка! Сразу видно, что она бескорыстна и верит в то, что говорит. На месте мужчины я влюбилась бы в нее без памяти».
Тут он кое-что вспомнил.
«Погоди-ка. Когда я залез к тебе в окно, ты сказала: „Какой все-таки некрасивый“. Значит, Новодворская у тебя красавица, а я урод?».
Анна смутилась. «С тех пор ты здорово похорошел. Честное слово. Может, оттого, что много мучаешься. Раньше у тебя было такое несимпатичное, самодовольное лицо, а теперь ты очень даже ничего».
«Но ведь я подлец!», – вырвалась у Роберта опасная мысль (мысль – не слово, сдержать трудно).
«У подлецов душа не болит, – наставительно сказала Анна, зевнув, – время было уже к вечеру. – Только живот. Или зубы».
Или еще.
Однажды разговор зашел о политике, которой Анна, как уже говорилось, абсолютно не интересовалась. Ей было абсолютно все равно – коммунисты, демократы, националисты.
