Когда я прощался с ней на вокзале в Париже, перед тем как она села в автобус до аэропорта, было пасмурно и дождливо, мы обнимались и целовались, и Сюзанна плакала, она сказала, что любит меня больше всего на свете и никогда не забудет, а еще она только что поняла, что больше никогда меня не увидит, это было слишком хорошо для нее. Ну а я, стыдно признаться, в тот момент думал: «Фу, как я рад наконец отдохнуть от этой девчонки, которая слишком много требует.
Прощай, дорогая, быть может, мы еще когда-нибудь увидимся».
И вот Сюзанна уехала, и я остался один, не зная, чем себя занять, и тут выяснилось, что все эти фильмы и слезливые песни были правдой. Какие бы доводы ни приводил Чаз рассудительный: что на данном этапе я не готов взять на себя так много, что не стоит усложнять себе жизнь, что мне не нужен этот грандиозный роман, что я должен работать, понимаешь, проявить себя настоящим художником и т.
д., — так или иначе какая-то моя частица тосковала по ней. Я проходил по улице, на углу которой Сюзанна вместе с французскими оборванцами распевала американские народные песни, собирая монетки, которые бросали им прохожие, видел тех же ребят, поющих вместе с какой-то другой девушкой, и у меня щемило сердце.
Я остался жить в ее комнате, что, вероятно, было ошибкой; мне следовало немедленно собрать вещи и отправиться в Берлин или еще куда-нибудь, но я торчал здесь, томясь от безделья, а аромат Сюзанны постепенно выветривался из комнаты.
Я наткнулся на маленький флакон с шампунем, который она не взяла с собой, поскольку в нем осталась лишь крохотная капелька на дне, и каждый вечер открывал его, нюхал и вспоминал, как пахли ее волосы.
Пробовал ли я забыться в обществе других девушек? О да. Когда тебе двадцать лет и ты умеешь рисовать, найти на Левом берегу подружку не составляет никакого труда. Всем хочется обрести бессмертие, а как знать, может быть, я когда-нибудь стану знаменитым, — я буквально слышал их мысли.
Но знаешь, я так и не смог понять, почему ничего путного из этого не вышло.
