— Ты меня искал? — спросил Чаз.
— Нет, чистая случайность. А что, ты скрываешься?
Мы заказали по бокалу белого вина, и, когда официант удалился, Чаз сказал:
— Не совсем. Просто я предпочитаю уединение.
— Что ж, в этом ты преуспел, — сказал я. — Так чем же ты занимался все это время? Уличные портреты за десять евро?
— Помимо всего прочего. Что ты думаешь о своем портрете?
Я снова взглянул на портрет.
— Потрясающе. Он полон жизни. Честно, меня на нем больше, чем мне хотелось бы. И невероятно, что ты работаешь акварелью, а не мелками, как другие уличные художники.
Твои клиенты ценят такую работу?
— Одни ценят. Другие очень ценят. А небольшой процент считает свои портреты недостаточно красивыми, а значит, никудышными.
— Совсем как в настоящей жизни, — заметил я. — Но не может быть, чтобы ты этим жил.
— Нет. У меня есть другие источники дохода.
Нам принесли вино, и Чаз обменялся с официантом несколькими беглыми фразами по-испански, из которых я не понял ни слова. Официант рассмеялся и удалился.
— Тогда зачем все это? — спросил я.
"
"— Мне это нравится. Искусство, совершенно не стиснутое рамками условностей, анонимное, подарок чистого удовольствия тем, кто способен видеть, но даже и тот, кто не видит сейчас, возможно, по прошествии какого-то времени сможет оценить свой портрет. Так жили европейские художники в Средние века. Помимо этого, у меня есть студия. Я много пишу маслом.
— И что ты пишешь?
Чаз хитро усмехнулся.
— О, знаешь, холеных обнаженных красавиц, как и прежде. Очень здорово. И еще я занимаюсь кое-чем другим.
Его тон был подчеркнуто таинственным, и я клюнул на приманку.
— Ты работаешь на Креббса, — сказал я. — Собираешь коллекцию Шлосса, сгоревшую в Дрездене.
— Возможно. Хотя ничего из моих слов нельзя принимать на веру. Я ведь сумасшедший художник, за гроши рисую портреты прохожих на улице.
— Но ты же не сумасшедший. Ты это доказал. Все это было грандиозным обманом.
— Правда? Может быть, я это тоже придумал.
— Да, но согласись, Чаз, тебя знали сотни людей, есть документальные свидетельства, налоговые декларации… Пусть у тебя были какие-то проблемы с памятью, но твою жизнь легко проследить.
— Нет! — с жаром воскликнул Чаз. — Жизнь нельзя проследить. Маленькая опухоль выросла в голове не на том месте, и ты уже больше не ты, и никакие документальные свидетельства на свете этого не изменят. Если человек не может доверять собственной памяти — а я не могу, — то все документальные свидетельства, слова других людей ничего не значат.
