Мы же говорим о совершенно ином уровне деятельности.
— Преступной деятельности. Что бы там ни говорили про экспертов, самостоятельно приходящих к заключению. Что бы там ни говорили про Луку Джордано. Вы затеяли грандиозное мошенничество.
Креббс бросил на меня взгляд, в котором сожаление смешивалось с удивлением.
— Ах, Уилмот, неужели вы когда-либо думали, что речь идет о чем-то другом? Признайтесь положа руку на сердце!
И я вынужден был признать, что он прав. У меня есть привычка верить в собственную ложь. Вздохнув, я отпил вино и спросил:
— Итак, когда я получу свои деньги? Или это совершенно другое дело, вроде тех разговоров о набросках для состоятельных снобов, и мне с самого начала следовало сообразить, что ваше обещание слишком хорошо, чтобы быть правдой?
— Боже милосердный, неужели вы полагаете, что я собираюсь вас обмануть? — казалось, с искренним изумлением воскликнул Креббс.
— Да это самое последнее, что я сделаю. Уилмот, большую часть жизни я искал такого художника, как вы, с вашей невероятной способностью воспроизводить стиль старых мастеров.
Насколько мне известно, вам в настоящий момент нет равных во всем мире. И было бы величайшей глупостью обойтись с вами без надлежащего уважения.
— Все это замечательно, но с другой стороны, я вынужден спрашивать вашего разрешения каждый раз, когда мне нужно кому-нибудь позвонить."
"— Я же говорил, что не я установил эти правила. Но когда операция будет завершена и наблюдение снято, вы сможете звонить кому угодно. Разумеется, неизменно соблюдая осторожность в разговорах.
Потому что, поймите меня, в вопросах подделки произведений искусства нет никаких — как бы выразиться? — сроков давности. То есть пока свидетели живы, сохраняется угроза вопросу о подлинности картины. Одно неосторожное слово — и полотно стоимостью в десятки, сотни миллионов долларов превращается в простую подделку, не стоящую и гроша, и тогда покупатели начинают искать способ вернуть деньги. Они обращаются к продавцу, и тот, разумеется, начинает говорить, и постепенно распутывается весь клубок.
И тогда все мы отправляемся за решетку, а может быть, и еще хуже, если окажется хоть каким-то боком замешан один из тех джентльменов, о которых я говорил раньше. Перспектива нерадостная. Особенно для вас. И для вашей семьи.
Когда Креббс произнес это, у меня рот был набит снетками, но мне удалось проглотить их, не поперхнувшись.
— О чем это вы? — спросил я. — При чем тут моя семья?
— Ну, это лишь средство держать вас под контролем.
