Я не могу вспомнить его имя, отвратительный коротышка, увидев нас, он начинает плясать и корчить рожи, и я, не желая, чтобы нас отвлекали, отвешиваю ему затрещину и приказываю удалиться. Жалобно завывая, карлик ковыляет прочь.
Рубенс останавливается и провожает взглядом жалкое создание. Я удивляюсь, когда он спрашивает:
— Что вы думаете о своем короле?
Я отвечаю, как и полагается, точнее, начинаю отвечать, но Рубенс качает головой.
— Нет, дон Диего, я хочу услышать не придворного, но человека. Я знаю, что король хорошо к вам относится и вы преданный подданный, но, если бы Филипп не был божьей милостью монархом, какое суждение вы бы вынесли о нем?
— Как художник он не очень, — отвечаю я.
А Рубенс смеется и говорит:
— И как король тоже, полагаю. Он достаточно порядочен, но у него в голове нет мозгов. И ваш Оливарес ничуть не лучше. Это известно всей Европе. Вы с этим не согласны?
Он указывает на картину, с которой пишет копию, на полотно «Карл Пятый верхом» Тициана, и продолжает:
— Когда вот
онправил Испанией, бесспорно, это было самое могущественное государство на земле, а сейчас, восемьдесят лет спустя, вы не можете справиться с голландцами.
А также и с французами, и с англичанами. В то же время вы привезли из Вест-Индии гору золота и серебра, целую гору! И по-прежнему в порт Кадис ежегодно прибывает золото и серебро. Однако Кастилия и Арагон остаются беднейшими районами Европы, убогие деревушки, убогие города, убогие дороги, повсюду жалкие лохмотья и торчащие сквозь кожу кости.
Фландрия богата, Голландия богата, Англия богата, Франция богаче всех, однако Испания, несмотря на все свое золото, нищая. Как такое может быть?
Я говорю, что не знаю, что я не разбираюсь в подобных вещах, и указываю на то, что великолепие мадридских дворцов опровергает обвинения Рубенса.
— Да, для дворцов золота хватает, хоть и с трудом. Его величество до сих пор должен мне пятьсот реалов, и я сомневаюсь, что получу эти деньги до отъезда.
А теперь выслушайте меня, сударь. Вы хороший художник и, возможно, со временем станете великим. Таким же великим, как он, быть может, — Рубенс величественно указывает кистью на полотно Тициана, — или я. Мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь писал картины так, как это делаете вы. Я мысленно составляю будущую картину, обдумываю ее, набрасываю вчерне, строю скелет, затем, возможно, я напишу и лица, а все остальное докончат мои ученики.
