Тот, кто вздрогнул ещё до выстрела, уже промахнулся, как любил повторять один из моих инструкторов по огневой подготовке. А тот, кто испугался ещё до боя, уже проиграл.
— И всё-таки у них есть слабое место, — возразил я, припомнив слова Большого. — Говорят, гвардейцы Риордана не любят солнце.
— Скорее, солнце не любит эти отродья, — скривился Марк. — Но сам я про такое не слышал… Знаю лишь, что ложное золото, в отличие от настоящего, блестит в темноте, а не на свету. Но вряд ли это как-то поможет в схватке…
Интересная особенность, если, конечно, дело действительно обстояло именно так.
Однако, как её можно использовать против гвардейцев на поле боя было решительно непонятно. По крайней мере, пока."
"«Ювелиры, наверное, отдали бы за такой металл целую гору настоящего золота, — неожиданно для самого себя подумал я. — Сияющие в темноте украшения… У светских львиц они, без сомнений, были бы нарасхват… Большой говорил, что гвардейцы очень и очень немаленькие, а значит, весьма увесистые… Если удастся доволочь их куда-нибудь поближе к цивилизации, то можно будет неплохо заработать…»
Я слегка тряхнул головой.
Деньги сейчас не главное — перед серьёзным боем думать о них совершенно бессмысленно. К тому же глупо делить шкуру неубитого медведя — гвардейцы пока живы и здоровы. Если, конечно, так вообще можно было сказать об искусственно созданных магических «роботах».
Покрутив Марка и так и эдак ещё несколько минут и не добившись от него ничего нового, я оставил разведчика разбираться с караулами, а сам направился прямиком к Фруасу Суару.
Сумасшедший историк не сдвинулся со своего места ни на миллиметр. Он встретил меня безмолвно, безразлично, равнодушно — так, словно перед ним находился не человек, а пустое место. Узловатые стариковские пальцы уверенно держали перо, которое «порхало» над страницами, словно бабочка, оставляя после себя кривоватые, но вполне читаемые строки.
«…Грубые, не озарённые светом истинного благородства людишки радовались тому, что им удалось пережить очередной день их бесполезной, лишённой всякого смысла жизни.
Они, неспособные оценить тонкий вкус изысканных блюд, радостно набивали свои безразмерные утробы грубой пищей, словно ках’Этские черви, нашедшие в голубых льдах тушу погибшего северного алифанта…»
Дедуля был, как всегда, в своём репертуаре: низкопоклонничал перед аристократией, а к простому люду относился с высокомерным пренебрежением. Впрочем, читать ему нотации на тему всеобщего равенства и братства я не собирался.
