– А если… Да? – выдаю едва ли не буром, пряча за грубостью зашкварную радость. Ебать, я счастлив. Ебать… – Надо подумать."
"– Подумай, пожалуйста, – добивает Ю. – Я не хочу с тобой конфликтовать. Надо быть взрослыми.
– А ты выросла? – толкаю с провокацией.
Ухмыляюсь, словно вся эта ситуация мне реально ниже шланга. Вертел я ее предложение… Ага.
Юния, хватая ртом воздух, не выдает ни звука. Только краснеет, словно я посмел заметить в ней нечто неприличное. Прям палкой ткнул, блядь, в самое мягкое.
Сука… Не вздумай, Нечай.
Не вздумай!
– Как ты собираешься дружить со мной, если ты говорить со мной боишься?
– Мне просто… Нужно к тебе привыкнуть.
Нет, сука, не нужно.
– Только, пожалуйста, не трогай Валика… И… Пусть о нашей дружбе за пределами университета не знают. Не говори Святу, пожалуйста. И родителям моим не показывайся.
И тут я, конечно, подавившись горечью, выдаю жуткий ржач.
Ничего не изменилось. Я по-прежнему дерьмо под ее ногами.
– Свободна, – посылаю не так прямо, как стоило бы, но в интонациях все маты звучат.
Сваливаю первым, только чтобы не видеть эти ее долбоебучие слезы.
10
Какого хрена она продолжает это?!
© Ян Нечаев
– Я говорил с Черепениным. Он сказал, что ты нашел Его?
Голос отца, несмотря на свою природную богатырскую силу и ощутимую внушительность, по большей части звучит тихо и мягко. Вытекая из динамиков, плавно заполняет салон машины. Кажется, физически теплом окутывает. Но за грудиной привычно заламывает. Наверное, это можно назвать тоской, которую я не имею права выказывать.
Подворачивая нижнюю губу, с силой ее закусываю. Натужно тяну ноздрями кислород. Так же медленно выдыхаю.
– Не совсем, – выравнивая тон, исключаю любые колебания. Из-за этого звучу несколько сухо, но иначе не получается. – Есть зацепки, где Он может скрываться. Проверяю.
Остановившись перед светофором, бью по поворотнику. Какое-то время слушаю лишь это размеренное тиканье, ведь отец молчит. Прижимая пальцы к губам, неторопливо по ним постукиваю. Спокойно наблюдаю за тем, как пешеходы рассекают темноту.
Картинки тюремной камеры и заключенного в ней отца, которые рисует мозг, уже не вызывают того ужаса, который я испытывал два года назад. Не знаю точно, в чем спасение: вырос ли я за это время, или приспособилась лишь моя психика. Уверен в одном: глухая боль в недрах души, которая вынужденно накинула дополнительные шкуры, не уляжется, пока отец не выйдет на свободу.
– Маме ни слова, – напоминает отец, когда уже сворачиваю с проспекта.
