– Загадочно, ничего не скажешь, – заметил я. – Что, по-вашему, это может означать?
– У меня нет пока данных. Строить теории, не имея данных, – кардинальная ошибка. Незаметно начинаешь подгонять факты под теории, вместо того чтобы теории основывать на фактах. Но сама записка… К каким предположениям она вас приводит?
Я тщательно изучил содержание, почерк и бумагу.
– Автор письма, вероятно, не стеснен в средствах. – Я постарался следовать методам моего друга. – Такая бумага стоит не меньше полкроны за пачку. Она необычно плотная и прочная.
– Необычно – это вы точно сказали. Бумага вообще не из Англии. Поднесите ее к свету.
Я так и сделал, и мне бросились в глаза большая буква «E» с маленькой «g», одиночная «P» и большая «G» с маленькой «t», вплетенные в структуру бумаги.
– Что, по-вашему, это значит? – спросил Холмс.
– Несомненно, имя изготовителя; то есть, скорее, его монограмма.
– Ничего подобного. «G» с маленьким «t» обозначает «Gesellschaft», то есть «компания» по-немецки. Это обычное сокращение, вроде нашего «Ко».
«P» – это, разумеется, «Papier»[14]. Теперь займемся «Eg». Заглянем в наш континентальный географический справочник. – Холмс снял с полки увесистый коричневый том. – Эглоу, Эглониц – ага, Эгрия. Это в одной из стран, где говорят по-немецки, – в Богемии, недалеко от Карлсбада. «Город известен как место гибели Валленштейна, славится также многочисленными стекольными и бумажными фабриками». Ха-ха, дружище, что вы на это скажете? – Глаза Холмса сверкнули; затянувшись папиросой, он победно выдохнул голубое облачко дыма.
– Эта бумага произведена в Богемии, – сказал я.
– Именно. И записку писал немец. Вы заметили, как необычно построена фраза: «Такое мнение о Вас отовсюду к нам поступало»? Француз или русский так не напишет. Столь нелюбезное обращение с глаголами свойственно только немцам. Остается только узнать, что надобно немцу, который пишет на богемской бумаге и предпочитает скрывать свое лицо под маской. А вот, если не ошибаюсь, явился и он сам, чтобы разрешить все наши сомнения.
Снаружи донеслись цоканье копыт, скрежет колес, задевших бордюр тротуара, затем громкий звон колокольчика. Холмс присвистнул.
– Судя по звуку, пара лошадей. Да, – продолжил он, выглянув в окно, – красивый небольшой брум и пара рысаков, полторы сотни гиней каждый. Не знаю, Ватсон, чего ждать от этого дела, но деньги здесь замешаны немалые.
– Наверное, Холмс, мне пора идти.
– Даже не думайте, доктор. Не вставайте с места. Я пропаду без своего Босуэлла.
