Его разбудило только появление в спальне слуги с горячей водой для мытья да пажа, который пришел помешать огонь в камине. Я задернула вокруг нас полог, накинула платье и сунула ноги в туфли на каблуках.
— Поедешь со мной на охоту? — спросил Генрих.
Я выпрямила занемевшую спину, как будто не я держала тяжесть его тела всю ночь напролет, как будто не у меня все болело.
— О да, — выдохнула я восхищенно.
— После мессы, — кивком отпустил меня.
Я вышла. Георг ждал в прихожей, стойкий, как всегда, раскачивал золоченый футлярчик, набитый травами, втягивал носом запах.
Взглянул мне в лицо:
— Неприятности?
— Не у нас.
— Вот и хорошо. А у кого? — бодро спросил брат, взял меня под ручку и повел через комнату и дальше, вниз по ступенькам в большой зал.
— Сможешь сохранить тайну?
На лице нет уверенности.
— Скажи, в чем дело, чтобы я мог судить.
— Думаешь, я полная дура?
Георг выдал самую обаятельную из своих улыбок:
— Иногда так и думаю. Скажи же, в чем дело.
— Это Генрих.
Он рыдал ночью, потому что проклят Богом и не имеет сына.
Георг резко остановился:
— Проклят? Он сказал «проклят»?
Я кивнула:
— Думает — Бог наказал его за женитьбу на вдове брата.
Лицо брата озарилось чистейшим наслаждением.
— Пойдем скорее! — Он потащил меня вниз, в старую часть дворца.
— Я не одета!
— Не важно, мы идем к дяде Говарду.
— Зачем?
— Король там, куда мы и хотели его привести. Наконец-то!
— Мы хотели, чтобы он считал себя проклятым?
— Боже милостивый, конечно.
— Зачем?
Я остановилась и попыталась вытащить руку у него из-под локтя, но брат крепко держал меня и тащил вперед."
"— Ты и вправду дура, — просто сказал он и забарабанил в дядюшкину дверь.
Дверь приоткрылась.
— Надеюсь, что-нибудь важное? — спросил дядя подчеркнуто вежливо, прежде чем увидел нас. — Входите.
Георг втолкнул меня внутрь и закрыл дверь.
Дядюшка в меховом плаще сидел перед камином, рядом — кувшин эля и стопка бумаг, вокруг никого. Георг быстро оглядел комнату:
— Могу я говорить свободно?
Дядя кивнул.
— Она только что из королевской постели. Король сказал — он бездетен по Божьей воле. Потому что проклят.
Дядя так и впился в меня взглядом:
— Он так и сказал? Сказал, что проклят?
Я медлила. Генрих плакал в моих объятьях, цеплялся за меня, будто я — единственная женщина в мире, способная разделить его боль. Дядя разглядел тень, скользнувшую по моему лицу, — понял, я готова к измене.
