И в этом смысле тоже.
– А по секрету, Ланочка, кроме Серебрякова – никого?
– Зачем? Не люблю я мужиков.
– А кого? Девочек?
– Отстань. Я люблю море, солнце и холодное пиво.
– Лана, а вам никогда не бывает мучительно больно за бесцельно прожитые годы?
– Издеваешься, да? Думаешь, дура, одноклеточное? Связываться с тобой неохота. А охота спать. Иди домой, Алексей Алексеевич Леонидов.
– Пиво, значит, любите, Светлана Анатольевна. А как же фигура?
– Ничего с ней не сделается! У меня порода такая, худосочная. Аппетит хороший, а не толстею.
Насчет всего такого прочего не надо беспокоиться. Главное, что существо я не опасное и приношу обществу не вред, а определенную пользу.
– Интересно, какую?
– Помогаю ускорить оборот денежной массы. Знаете, сколько стоит норковая шубка или бриллиантовое колечко? Я изымаю награбленное, пускаю в оборот и помогаю несчастным учителям получать задержанную заработную плату.
– Да вы в экономике разбираетесь!
– Я вообще могу пойти работать! – расхрабрилась брюнетка.
– А налоги платить не пробовали? Или в депутаты баллотироваться? С такой-то активной жизненной позицией! Был опыт в других загнивающих странах.
– Послушайте… Вы… Завтра приходите. У меня цвет лица испортится, если сейчас же не лягу спать.
– Последний вопрос: трупы в лифте обнаружил сосед. Елена Завьялова думала, что родители зашли в кафе после спектакля либо по улицам гуляют. Моцион перед сном. С утра они повздорили, и Елена только возрадовалась продолжительному отсутствию предков. А вы? Серебряков должен был прийти ровно в десять, он человек пунктуальный.
Вы не забеспокоились?
– Простите, чего не..?
– Извините. Я все понял. – Леонидов поднялся с табурета. Спина затекла. Надо ехать домой. Домой? Может, попросить у нее раскладушку? Покосившись на зевающую брюнетку, Леонидов решил, что лучше потратиться на такси. Дешевле выйдет.
Светлана Анатольевна, откровенно зевая, закрыла за ним железную дверь, ту, что отделяла секцию с квартирами от площадки, где находились лифты. У лифта Леонидов задержался.
Судя по густому, скрежещущему звуку, поднимался грузовой. Ехать в нем капитану Леонидову не хотелось. Он был человеком чрезвычайно отважным. Особенно на публике. Но наедине с собой глубокой ночью мог позволить себе предаться суевериям. Ехать в лифте, где несколько часов назад произошло убийство, – дурная примета. Особенно для человека опасной профессии."
"«Это не трусость, а осторожность, – сказал Леонидов себе, спускаясь с седьмого этажа по лестнице.
