В иврите часто употребляют повелительное наклонение. Это не означает хамства.
— Извини, — сказала я, — я недостаточно хорошо умею писать.
— С ума сойти, — заметила она. — А по виду ты грамотная. Дай-ка хлебнуть из твоей бутылки, что-то горло пересохло.
Я вспомнила коронную Ритину фразу насчет «их» ментальности и подарила грудастой истице всю бутылку.
Суд нам назначили через два месяца.
Мы вышли на улицу. На остановке автобуса стоял старый араб в куфие — белоснежном платке, перетянутом вокруг головы толстым двойным шнуром.
На нем была серая рубаха до пят, похожая на рясу, пропыленные ботинки и на плечах — обыкновенный мужской пиджак.
— Идиотская страна, понимаешь, — сказала Катька, — страна бездарных чиновников. Должны были снять с нашего счета в банке сто семьдесят шкалей за Надькин садик, ошиблись, приписали лишний ноль, сняли тысячу семьсот… Теперь мы в глубоком минусе, жрать нечего, пока разберутся, то да се, можно с голоду подохнуть. Надо идти полы мыть… — Она добавила безучастно: — Я повешусь… Я просто повешусь…
Подошел автобус.
Я протиснулась в самый конец, где на длинном сплошном сиденье маячило свободное место. Спотыкаясь о сложенные коляски, солдатские баулы, кошелки, я пробралась в конец и плюхнулась между молодой парочкой израильтян слева и пожилой четой совсем свежих, судя по разговору, еще очумелых репатриантов справа.
Мальчик-солдат слева, видимо, возвращался домой на субботнюю побывку. Он сидел в полной амуниции, с автоматом, вокруг сильной загорелой шеи — пропотевший шнурок с личным номером, в ногах длинный, плотно набитый баул.
Девочка принарядилась. Встречала его, наверное, на автобусной станции, готовилась к встрече — прическа, отглаженная блузка, полированные ногти. А он устал… Он смертельно устал. Минуты три они тихо переговаривались, потом он задремал. Сидел, клевал носом.
— Глянь, какой лес! — сказала по-русски старуха справа. — Прямо среди города…
— Не забудь, все деревья здесь рукоприкладные, — отозвался муж.
Девочке надоело просто сидеть.
Ее влюбленность, с утра подогреваемая ожиданием, не давала ей покоя. Она тихо погладила своего мальчика по руке. Он вздрогнул, инстинктивно сжал автомат и вскинул голову. Она ему успокаивающе улыбнулась, и он опять прикрыл глаза и задремал.
— Ничего, — проговорил старик справа. — Лет через десять здесь привьется наша культура…
Старуха кивала, перебирая крупные янтарные бусы на морщинистой шее.
Девочка слева опять осторожно потянулась рукой к своему мальчику.
