При чем тут Яша?
Рав Элиягу рванул с лица очки и, тыча ими в Катькину сторону, совсем уж неразборчиво для моего бездарного уха закричал что-то о засилье «русской мафии».
У Катьки дрогнуло лицо.
— Держите меня! — сверкая глазами, приказала она тихо по-русски. — Ой, вот теперь крепко меня держите, чтоб я пейсы ему не выдрала.
Мы с Ритой навалились на нее справа и слева, затащили в Ритину кабинку, и пока растерянные сотрудники «Привет, субботы!» собирали вещи и расходились по домам, она, сверкая глазами, переругивалась с равом Пурисом, то и дело порываясь сбросить нас с Ритой и идти выдирать тому пейсы.
Наконец мы остались вчетвером — Хаим смылся куда-то еще в начале скандала. Рита включила наш чудесный электрический чайник, похожий на взмывающий в небо лайнер, и, когда он закипел, сама заварила всем чай. Яше — отдельно в его кошерную чашку, как он любит: два пакетика, без сахара.
— Печенья бы хорошего, — мечтательно пробормотала Рита, — что-то забыл нас Всемирный еврейский конгресс.
Христианский на это промолчал.
— Бедный рав Элиягу, — сказала вдруг Катька. — Здорово я ему нахамила?
— Еще бы, — заметила Рита. — Это уж как водится у тебя. Человек работу потерял, у него одних дочерей одиннадцать штук…
— Хорошо, что вы меня держали, — вздохнула Катька. — Ничего, я извинюсь перед ним… Черт, здесь с человеком и помириться как следует невозможно. Ни тебе обнять, ни поцеловать…
— А знаете что, господа? — встрепенулся вдруг Яша. — Это даже хорошо, что от нас отшелушилась «Привет, суббота!».
И без нее мы прекрасно можем существовать.
— На чем же? — язвительно поинтересовалась я. — На дилогии Мары Друк «Соленая правда жизни»? Кстати, вчера она принесла еще сто восемьдесят страниц, вследствие чего дилогия плавно переползла в трилогию.
— На здоровье! — довольно отозвался Христианский. — Она за это заплатит, она уже внесла задаток… Нет-нет, говорю вам, господа, — мы еще выплывем. А Сохнут с его великолепными брошюрами о таможенных правилах, а сборник советов по эротике? Это же золотая жила! К тому же мы издаем редчайший по тематике журнал «Дерзновение».
Не пора ли перевести его издание на коммерческие рельсы?
Он вдохновлялся все больше и больше, щурился, кивал орлиным носом.
— Да что нам Гоша, что нам, в конце концов, перепады настроений Еврейского конгресса! Не за то боролись! У нас остался Бромбардт, в конце концов, а старик Бромбардт, ей-богу, не чужд филантропии!"
"— Кто не чужд филантропии? — холодно переспросила Катька.
