Она была очень справедливым человеком. Во всех своих проявлениях. Вы ж сами говорите…
– А вот взяла и не сообщила она в милицию… – покачал головой Желяев. – И знаешь, Дима, почему?
– Почему?
– Да потому, что на следующее утро после драки тот парень первым делом примчался к нам в Техуниверситет. Сначала в общагу. С коньяком, икрой, сырокопчеными колбасами, тортами из “Севера”. Он прямо-таки умолял нас троих – меня, Шепилова и Котова – дело замять. Он чуть не плакал, чуть не на коленях стоял!.. Он же понял, чем ему грозит одна только драка с Шепиловым – даже безо всяких обвинений, что он довел Коновалову до самоубийства.
Его и из кандидатов в партию бы исключили, и из комсомола. И из института – тоже. Писец пришел бы его карьере. Всей жизни – писец… Ну, мы тогда с Шепиловым и Котовым сжалились над ним. Пообещали ему, что заявлять никуда – ни в милицию, ни в студсовет, ни в комитет комсомола – не станем… Он и убежал от нас, довольный. И помчался не куда-нибудь, а в студенческую поликлинику.
Тоже с цветами и конфетами. Стал твою, Полуянов, мать уговаривать, и медсестру Митрофанову, и главного врача Ставинкова… Уговаривать все о том же: не выдавать его. Не сообщать в ментуру. И мать твоя, и ее медсестра, и главврач – они все трое согласились. Не стали на него стучать. Нас он сумел разжалобить и их – тоже. Если б вы видели, как он – самбист, боксер, комсомольский секретарь – умел подличать и самого себя унижать!.. Он чуть нам ноги тогда не целовал!.
.
– Да, – задумчиво проговорил Дима, – моя мама была справедливым человеком – но вот стучать и закладывать она терпеть не могла.
Он подумал: а не врет ли все-таки Желяев? Рассказ его, однако, очень походил на правду. Правду, в которой было выпущено одно, самое важное звено: как звали того человека? И почему он стал убивать сейчас?..
– Вот они и поплатились – спустя двадцать пять лет. Воистину не делай людям добра – не получишь зла.
– Но почему? – воскликнул Дима.
– Почему он стал убивать всех именно сейчас?!"
"– Джинна из бутылки выпустил наш друг Шепилов… Тот парень, после того как в семьдесят восьмом году его никто не заложил, стал делать хорошую карьеру. Даже слишком хорошую. Он закончил свой институт в семьдесят девятом – а в восемьдесят шестом году я встретил его случайно на совещании в Смольном. Он уже тогда сидел в президиуме. Мы поговорили с ним в перерыве. Он был таким любезным – прямо лучший друг.
