Подхватил кресло и, на руках отнеся его с натугой к дверям, подпер их створки. Мягко провернул собачку хорошо смазанного замка, накинул стальной крючок, закрыл засов. Все проделал бесшумно. Тут все готово….
Я вернулся к столу хозяина кабинета, безразличным взглядом скользя по обильным россыпям золота. Уселся на стол, взял в руки бокал, сделал еще глоток и только затем взглянул на Пахана. Тот едва слышно сипел и глядел на меня, буровил умоляющим взглядом, его руки продолжали свободно лежат на столе, правая ладонь в паре сантиметрах от рукояти револьвера.
Но дотянуться он не мог — тело больше не подчинялось ему.
Свинцовая толстая и короткая игла с пластиковым колпачком была спрятана у меня в ране рассеченной пулей щеки. Рана была на виду, те, кто меня обыскивали, просто побрезговали или даже и не подумали прикасаться к вспухшей, забитой кровавым песком и отработанным маслом ране. А именно туда я и спрятал свой козырь. Свою надежду на откровенную беседу.
Убить легко. Но этого мне мало. Хочется поговорить по душам.
Яд содержащийся под колпачком на конце иглы, яд покрывающий ее толстым слоем, подействовал именно так как и задумывалось.
Пахан парализован. Где-то на четверть часа. Может чуть дольше.
Он мог шевелить глазами, но и только. Впрочем, еще он мог дышать. А порой и это настоящий дар."
"Заглянув в глаза всесильного ублюдка, я удивленно спросил:
— Как ты не побоялся? Ты ведь знал что Тимофеич мне как отец.
Ответом был тихий сип. Пахан мучительно сглотнул.
— Ты приказал убить моего отца, Пахан — продолжил я беседу — И его убили жестоко.
Посланные тобою гребанные ушлепки втоптали моего отца в месиво разбитых стеклоблоков. Когда я нашел его тело…. Мне было очень плохо. Настолько плохо, что несколько дней я хотел выть как бешеный зверь. И поверь — я не сдерживался, я забился в берлогу и начал глушить себя алкоголем, выть, захлебываться воем, бить кулаками в стену, плакать. Тяжелые это были дни….
Я отпил коньяка, одобрительно прищелкнул языком. Хорошая выпивка. Затем я вновь склонился к Пахану, бережно поправил воротничок его рубашки, не обращая внимания на торчащую из мясистой шеи свинцовую иглу.
Снова начал рассказывать:
— Давай я начну с самого начала. Чтобы было понятней. Я всегда знал, что ты и Тимофеич были знакомы очень давно. Еще до Войны познакомились, верно? Чалились в одной зоне, были зеками, что строили этот город. Ты, правда, не строил, ты больше чифирек попивал и петухов пользовал, да, Пахан? Но это дело твое.
