Свет фонаря вырвал из темноты фигуру человека с руками, намертво вцепившимися в траву.
– Слушай, Гончак, а его же в затылок хлопнули.
– Да, дела. – Участковый наклонился над убитым.
Станислав подошел к Волощуку:
– Когда поставки в город везете?
– Через два дня, – рассеянно ответил председатель.
– Давай автомат, я вместе с вами их в город повезу.
Гончак с Давыдочевым отошли к забору, закурили.
– Так, кто же его в затылок хлопнул, а, лейтенант?
– Не знаю, не знаю.
Давыдочев затянулся глубоко, так глубоко, что огонь папиросы на секунду выхватил из темноты его лицо.
* * *"
"На рассвете Давыдочев спрятался у баньки, где поселился сапожник. Было совсем рано, но у покосившейся стены уже горел костерик, над которым на ржавом шомполе висел котелок.
Сапожник вышел из баньки, приспособил на стене маленькое зеркальце, достал из мешка мыло, помазок и опасную бритву. Потом он снял котелок, отлил в кружку горячей воды и начал бриться.
Давыдочев разглядывал его крепкую спину с буграми мышц, пороховую синеву татуировок.
– Осень, прохладное утро… – напевал сапожник.
Картина эта так не вязалась с образом сапожника-инвалида, что Давыдочеву хотелось немедленно подойти и арестовать этого человека. Но все что-то удерживало его. Давыдочева не покидало странное чувство, что он где-то его видел.
Скрипели по селу телеги, стучали по колдобинам тачки: крестьяне свозили во двор Гронского госпоставки. Волощук сидел у весов, Станислав Тройский, весело здороваясь с односельчанами, взвешивал муку, сало, окорока, битую птицу.
Гончак сидел на крыльце дома, положив автомат на колени, курил, цепко поглядывая по сторонам.
* * *Токмаков чинил сапоги, насвистывая грустное довоенное танго.
Внезапно свет, падающий из двери, закрыла фигура человека.
Токмаков поднял голову. В дверном проеме стоял Яруга.
– Сапоги готовы?
Токмаков молча достал из-под лавки немецкие сапоги с короткими голенищами, бросил их Яруге:
– Деньги.
– Ты что?
– А ничего. Девяносто рублей. Тут тебе не частная лавка, а госартель.
Яруга посмотрел на Токмакова и понял, что деньги отдавать придется.
Он полез за пазуху, вынул тряпицу, достал три мятые красные тридцатки, бросил их на стол.
– Как от души отрываешь, – усмехнулся Токмаков.
– Ты наживи. Велено передать, завтра чтобы был готов к вечеру.
– Иди.
* * *Солнце уже высоко висело над селом, день клонился ко второй половине. Токмаков вылез из баньки и сел на пороге. Он курил, бездумно глядя перед собой. Просто вышел усталый человек и отдыхает.
