– Здесь. – Лейтенант остановился у дверей палаты-камеры. – Мы его соседа, узнав, что вы приедете, перевели пока в бокс.
Подошел контролер, открыл дверь.
В палате-камере отвратительно пахло парашей и еще чем-то больничным.
На кровати сидел чудовищно худой человек. Кожа на лице пожелтела, щеки ввалились, только глаза смотрели на Данилова недобро и внимательно.
– Ну здравствуй, Дремов.
– Приехал, Данилов, поглядеть, как уходит от вас Мишка Псих?
Дремов смотрел на Данилова глазами, в которых не было ничего, кроме ненависти.
– На. – Данилов полез в карман и вынул четыре пачки дорогих папирос «Фестиваль». Именно такие курил Мишка на первом допросе.
– Помнишь?
– Как видишь.
– Что ж, спасибо тебе, сыскарь, хоть перед смертью хороший табак покурю. – Мишка ногтем вскрыл пачку, достал папиросу, понюхал, постучал мундштуком о коробку, закурил.
Он несколько раз затянулся глубоко, выпустил тугую струю дыма. И блаженно закрыл глаза.
– Хорошо. Ну, говори, Данилов, зачем пришел?
– Слушай, Миша, седьмой-то пистолет нашелся.
– Ну и что? Я же показал, что по пьяни продал его, кому – не помню.
– А покупателя, случайно, не Толик зовут?
На секунду что-то промелькнуло в глазах Дремова. На секунду.
– Не помню, пьяный был.
– Миша, из него человека убили.
– А мне, Данилов, людишки эти ни к чему. Я сам, ты знаешь, полютовал. А вот теперь молитвы учу, в Царство Божие собираюсь.
Данилов взял с тумбочки сшитые нитками листы бумаги в косую полоску. Чьим-то четким почерком в тетради были написаны молитвы.
– В соседней камере поп, то есть отец святой, деревянный бушлат примеряет, вот он и просветил меня.
– Не замолишь, Миша, больно уж грехов на тебе много.
– А Бог не прокурор, он не по УК, а по совести решает.
– Кто был с тобой, Дремов?
– Зря время терял, Данилов, ты знаешь, я ни голосом, ни на бумаге никого не определяю.
– Значит, уйдешь молчком?
– А ты думал, я перед смертью ссучусь?
– Это твое последнее слово?
– Последнее.
– Ну прощай, Михаил.
Данилов встал, постучал в дверь. Выходя, он оглянулся.
Мишка смотрел ему вслед с тяжелой ненавистью.
НикитинОн начал допрос сразу. Первым выдернул Гарика Остроухова.
– Я могу позвонить? – спросил задержанный.
– Папе-академику?
– Хотя бы.
– Ему я позвоню, когда ты до задницы расколешься.
– Я вас не понимаю.
– Кто убил Тимохина?
Гарик посмотрел на Никитина и улыбнулся.
– Лыбишься. Ну и пойдешь паровозиком. Ты думаешь, для чего мы вам пальчики в дежурке откатали? Молчишь. Потому что ты еще баклан.
