Она встречает меня бесконечными причитаниями и объятиями, спрашивает про Алексея, про его самочувствие, и к моему огромному удивлению разговоров о том, что этот человек испортит мне жизнь больше не заводит.
Я ухожу в душ, а когда возвращаюсь из него на кухню, застаю картину, которая повергает меня в полный шок.
— Что это? — смотрю, как бабушка усердно заворачивает в чистое полотенце кружку-термос с куриным бульоном.
Одетая в сарафан сестра крутится тут же возле стола.
— Это мы Алексею приготовили, — выдаёт она.
— А я ещё шоколадку свою положила, потому что когда кровь заканчивается, нужно кушать шоколад. И крови будет много-много!
Да уж… Вздыхаю. Мне пока больше не надо.
— Там же очень хорошо готовят, — пытаюсь я мягко остановить бурную деятельность. — Ну как я это привезу?
— А ты и не повезёшь, — решительно говорит бабушка. — Я сама повезу. Простую еду этот их шеф-повар француз готовит совершенно отвратительно. Я просила сделать омлет на воде, а он мне сказал, что так не едят!
— Я не понимаю, — развожу руками.
— Ты же неделю уговаривала меня закончить отношения с Алексеем. И все вышло ровно так, как ты предсказывала. Его ранили, чуть не отобрали бизнес… — я вовремя прикусываю язык, потому что про наше с Соней похищение бабушка ничего не знает. — И тут это…
Руки бабушки начинают дрожать и опускаются.
— Так у него же никого, кроме тебя нет, как оказалось. И у нас, кроме тебя, — говорит, сминая в руках полотенце, и отворачивается, отходя к окну.
Я растеряно смотрю ей в спину. Ее плечи начинают мелко дрожать.
— Бабушка, ты чего? — пугается Ксюша и влетает ей в бок, обнимая руками за талию.
— Ба… — я тоже подхожу к ней сзади и кладу голову ей на плечо.
— Жалкие вы, дети, — говорит она голосом с застывшими в нем слезами. — Не должно так быть. Чтобы человеку в больнице посторонний человек готовил. Чтобы некому было одеяло поправить и окно открыть…
— Я думаю, что Алексей не на столько одинок, как тебе кажется, — отвечаю ей с ноткой ревности.
— И наличие денег прекрасно разрешант вопрос комфорта.
— Это все ерунда, — отмахивается она. — А я не имею права бросить мальчишку второй раз.
— Ему тридцать шесть, — качаю я головой. — От него зависят несколько сотен человек. Какой же он мальчишка?
— Тридцать шесть, — соглашается бабушка. — А взгляд не изменился. Мне он несколько лет снился. И сегодня ночью снова.
— Бабушка, — начинаю я злиться. — Ты чересчур драматизируешь.
