— Молодец, полковник! Только ты уж без парада давай, эдак спокойно, по-скромному. Ладно?
— Так точно, ваша светлость, есть без парада, «по-скромному»! — кивнул Алексей и протопал в голову колонны."
"— Правое плечо вперёд! — негромко скомандовал он. — Пря-ямо! Сми-ирно! Равнение напра-аво!
Полсотни егерей били по земле подошвами ног, проходя мимо двух генералов. Такой энергичный, румяный и живой, каким его обычно и привыкли видеть, Потёмкин стоял сейчас какой-то понурый и осунувшийся.
«Видно, устал князь, — ведя строй мимо него, думал Егоров.
— Скоро пятьдесят два, носится по всей огромной Новороссии, на Дунае с турками на себе всю дипломатическую тягомотину тащит, с иностранными и своими интриганами пикируется. Нелегко ему это всё. Устал Григорий Александрович».
Алексей не знал, что в этот самый миг он видит Потёмкина в последний раз. Светлейшему так и не удалось подписать договор о мире, хотя всё, в общем-то, уже было обговорено. Тяжело больной, предчувствуя свою скорую кончину, он повелел отвезти себя в своё любимое детище, в новый РУССКИЙ город Николаев, где хотел умереть и быть похороненным.
Пятого октября 1791 года в 38 верстах от Ясс князь Потёмкин-Таврический повелел остановить карету и вынести его в поле, где и скончался.
Суворов, узнав о его смерти, сказал: «Великий человек и человек великий. Велик умом и велик ростом».
Румянцев же от такой вести заплакал и сказал своим удивлённым домочадцам следующее: «Что на меня так смотрите? Да, Потёмкин был моим соперником, худого сделал немало, и всё же Россия лишилась в нём великого мужа».
Они, все эти люди, были воистину великими людьми, великими в своих деяниях, в соперничестве и в благородстве.
— Турки всполошились, Алексей, уже третьего гонца в Стамбул погнали, — прихлёбывая чай из большой глиняной кружки, рассказывал Толстой. — Визирь после вести о смерти Потёмкина боится теперь сам любые решения принимать. Э-э-эх, чуть-чуть не дожали Порту, как бы теперь всё прахом не пошло, у нас ведь всё на светлейшего было завязано!
— Не думаю, что мирный процесс сорвётся, — покачал головой Егоров.
— Туркам тоже мир нужен, чтобы оправиться. Европа на Россию войной не идёт. Денег на осман у неё больших нет, там сейчас всё внимание к Франции приковано. Помяни моё слово, Митя, скоро там, на западе такая кровавая каша начнётся. Всем достанется. Боюсь, и нас тоже коснётся.
— Да не-ет, ты чего, — отмахнулся Толстой. — Где Франция эта, а где мы?! Вот Кавказ да-а, Кавказ другое дело.
