Всё во мне противится этому, но к себе домой я тоже не хочу. Не могу видеть и слышать Кассандру. Я и так еле дождался окончания ночи, постоянно прислушиваясь к малейшему шороху. Мне всё время казалось, что она сбежит, или ей в голову взбредёт какая-нибудь шальная идея, которая поставит под угрозу не только её, но и кучу других людей. В итоге я полночи провёл в своём кабинете, глазея в монитор системы видеонаблюдения, и сделал себе только хуже. Она тоже не спала, как и я. Постоянно ворочалась, а если не лежала, свернувшись калачиком, то подходила к окну, потом к кровати и снова к окну, словно не могла найти себе места.
Моя футболка, которую я выделил ей для сна, доходила до середины бёдер, но даже этого мне хватило, чтобы в голове начали вспыхивать картинки, с таким трудом вытесненные из моей памяти.
«Идиот ты, Кроу. Не забывай, что перед тобой лживая лицемерка», — как заклинание повторял я про себя снова и снова.
— Не нравится мне эта Мария, — будто подводя итог моим мыслям, произносит Ханна и принимается красить и так накрашенные губы.
— Мне тоже, — убедительно вру я. — Но я не мог отказать Бену, ты же знаешь.
— Да и страшная она какая-то, — Ханна морщит свой нос. — Ляжки толстые, а волосы! Ты видел, какие у неё космы? В Мексике, похоже, не знают, что такое расчёски!
— Внимания даже не обратил, — сухо отвечаю, а у самого перед глазами раздражающий калейдоскоп образов Кассандры с разных ракурсов.
Конечно, в сравнении с худышкой Ханной она покрупнее, но её аппетитное подтянутое тело точно нельзя назвать полным.
Если говорить начистоту (как сказал бы любой гипотетический мужчина, имеющий нормальное зрение), я бы назвал его трахабельным. Пока что это единственное определение, которое приходит в голову.
— Детка, думаю, не стоит сообщать отцу или Мэддоку о моей домработнице. Ты же знаешь, как они относятся к левым людям в их окружении.
— Если честно, я тоже против того, чтобы она у тебя работала.
— Да и я не особо рад, — соглашаюсь безучастным тоном.
— Хотя… Знаешь, лучше наоборот сказать. Думаю, когда Мэд узнает, что у меня теперь прислуга-мексиканка, он даже станет ко мне захаживать и мы с ним, наконец, поладим, — подмигиваю я Ханне.
Она тут же начинает мечтательно улыбаться, потому что в глубине души наверняка знает, что с её братом-говнюком мы не станем друзьями никогда. Он категорически против наших отношений, и я — их вечный предмет спора.
