Инфаркт! Господи, только бы успеть! Велела «Скорую» не вызывать – неизвестно, кто приедет и куда увезут. Сельская больница – не лучший вариант.
Пока летела на дачу (шоссе в область, слава богу, было свободно), позвонила Попову. У него – связи, жена врач, куча знакомых.
Попов трубку не взял. Ну понятно, семейные проблемы, сам у больной тещи. Позвонить матери? У той тоже куча знакомых врачей. Лучшая подруга – врач. Передумала. Сейчас начнется, и не по делу: а ничего сидеть в этом медвежьем углу, нечего смолить одну за другой, нечего бомжевать, скажите, какой несчастный! Сидел бы в Москве, в своей квартире.
Я, слава богу, ничего не отняла – ушла с одним (!) чемоданом. Шлялся бы в поликлинику и сдавал бесплатные анализы. Как все пенсионеры.
Потом мать, разумеется, подключится и все сделает, но какой ценой? Все ей, Анне, припомнит. И обвинит в том, что это она сплавила отца на дачу, чтобы устраивать свою личную жизнь. Закончит так: «Ладно бы устроила! А так – все зря». Бр-р-р! Представить страшно.
Отец сидел на крыльце на стуле и держал руку на сердце.
«Скорая» приехала через минут пятнадцать. Кардиографа, разумеется, нет. По симптомам – похоже на инфаркт. Везти в Москву рискованно и даже опасно. Выход один – местная поселковая больница. Недалеко, километров за восемь. Условия? А что вы хотели? Да, не ахти, но все же медицина, так сказать.
– Вот именно, «так сказать», – пробурчала Анна и стала собирать отцовские вещи.
Подумала: «Ладно. Выхода нет. Посмотрим пару дней, а потом перевезу в город».
На ухабах отец болезненно морщился и снова хватался за грудь. Она держала его за руку.
Больница – двухэтажное задние из красного кирпича – внутри оказалась по-сиротски чистенькой и ухоженной. Пожилая нянечка ожесточенно терла пол и с ненавистью смотрела на вновь прибывших. Деревянные крашеные полы пахли хлоркой. Разносился запах тушеной капусты и подгорелого молока.
Оформили и повезли в палату. Старая металлическая каталка немыслимо скрипела и тарахтела, как… как старая и металлическая каталка.
В палате оказалось три койки, тоже древние, с пружинной сеткой. Тумбочки, выкрашенные желтой масляной краской. На окнах не шторы – марля. Чистая, белая в синеву и накрахмаленная до жесткости. На подоконнике – горшки с красной и белой геранью. Все – словно из прошлого века, как будто не в шестидесяти километрах от столицы. Другой мир, другая жизнь.
Отец, вконец обессилевший, задремал. Она села рядом, на шаткий табурет, и стала ждать врача.
