Талантливый и толковый Ходасевич освоил бы любую профессию начиная от гаффера, бригадира осветителей, или дольщика, того, кто катает тележку с оператором, или кабельщика, какая разница… И Таньке тогда, во время Вовкиной отсидки, не деньги надо было носить, а помочь. Устроить в монтажную, например, или к гримерам. Девчонки ее бы всему научили. И еще на студии был медпункт. И как раз в то время ушла на пенсию врачиха Инна Львовна. Место, конечно, пустовало недолго, уже через дня три в кабинете сидела молодая восточная красотка с серьгами до плеч.
Говорили, чья-то любовница.
Он мог похлопотать за Таньку. И вполне вероятно, что шеф его бы послушал, влияние Городецкого было тогда вполне ощутимым. Мог, но не стал. Хотя однажды об этом подумал. А потом быстренько проскочила другая мысль: Танька – человек конфликтный, всегда лезет на рожон, улыбаться и шутить не умеет. И будет она как бельмо на глазу. Никому не нужна несчастная, больная и плаксивая женщина. К кому претензии? Правильно, к нему. К тому, кто протежировал.
Вот и не захотел лишних проблем. Уговорил себя, что Вовкину семью он не бросил. Взятки гладки. И еще: мог, наверное, попробовать Вовку лечить. Тогда уже появились «торпеды», зашивались все кому не лень. Он предложил Вовке как-то попробовать, тот ответил, мол, потом как-нибудь. Больше Городецкий не предлагал, не до того было. То работа, то Фаечка, то Артур. Потом Магда. А вскоре уже появилась Стася.
* * *– А третий друг? – спросила Анна. – Ты же сказал, что их было трое. Трое самых близких друзей.
Про Комара и Ходасевича я поняла. А кто третий?
– Третий… – протянул Городецкий и помолчал. – Третьим был Сашка. Сашка Ткаченко.
– Тот самый? – удивилась она.
Он кивнул:
– Он, мечта всех особ женского пола Страны Советов. Раз даже ты про него знаешь… Да, мой друг. Не такой близкий, как Вовка, и даже не такой, как Комар, и все же друг.
Подумал и добавил:
– Да, разошлись. Знаешь, как расходятся люди по жизни? Вот так и мы. Без причин, жизнь развела. Вот как это называется.
– И ты никогда об этом не пожалел? Ну, все же последний друг, – удивилась Анна.
Он ответил:
– Жалел, не жалел… Какая разница? Был конфликт, вполне рядовой. Я бы даже не назвал его конфликтом. Я в одной своей картине его не снял, и он напрягся. Очень ему туда хотелось. И типаж подходил. Только вот возраст… Не годился уже тогда Ткаченко на роль молодого любовника, к полтиннику ему было, а мне был нужен герой не старше тридцатника. Обиделся, предъявил претензии.
