Направление правое оживленностью тоже не отличалось, но здесь, если присмотреться, сквозь туманную дымку под ногами можно было разглядеть некое подобие тропы – поломанные ветки, примятые иглицы, стреляная «пятерка»…
– Леший. – Стас поднял гильзу и, поднеся ее к носу, вдохнул запах пороха, все еще хорошо различимый. – Глянь-ка. Свежая еще.
– Странно. – Леший присел и, обшарив пальцами влажные иглицы, выудил еще три гильзы.
– Гвардейцы? – высказал свое предположение Стас.
– Похоже. Только чего они тут палили? Грибников здесь раньше вроде не видно было.
До Вербовского километров семь еще. Хрен их знает. – Леший покатал гильзы на ладони и швырнул в сторону. – Пойдем-ка мы лучше стороной, – махнул он рукою в глубь леса. – От греха подальше.
– Трения с эсэсовцами имеешь? – поинтересовался Стас, шагая по пятам.
– Ну, не трения, скорее небольшие разногласия, – усмехнулся тот.
– Да? И по каким вопросам ваши мнения разошлись, если не секрет?"
"– Все-то ему расскажи. Ты чего это любопытный такой? Уж не агент ли эсэсовский? – Леший оглянулся на Стаса, озадаченного неожиданным поворотом беседы, и хмыкнул.
– Ладно, расслабься, шучу. Рожей ты для эсэсовца не вышел. Хотя… – Он прищурился и смерил напарника взглядом. – Может, наловчились уже? Хе-хе. А то раньше ведь, прикинь, какой цирк был. Сижу я, значит, однажды в кабаке, отдыхаю культурно, хари кругом… Да ты сам небось знаешь. И тут подваливает строевым шагом типчик такой гладко выбритый, чисто свой парень, бушлатик новехонький, только что со склада, сапоги начищенные, хоть на парад.
Подсаживается, значит, напротив, глазками по сторонам так раз-раз, а нету ли типа слежки. – Леший сплюнул и отер растянувшиеся в ухмылке губы ладонью. – Ну чисто клоун, бля. И ко мне так наклоняется. «Слышь, – говорит, – ты мужик вроде авторитетный, а я тут недавно совсем, подвязок никаких. Не подсобишь в дельце одном, дюже важном? Я при лавэ, отбашлю без базара сколько нужно». А настроение у меня в тот вечер отменное было. Ну, думаю, хули, жалко, что ль? Доставлю арлекину чуток профессионального удовлетворения, пусть ощутит себя героем хоть ненадолго.
Спрашиваю: «А тебе чего, мил человек, надо-то?» А он так тихонько-тихонько на ухо: «Мне бы тротила достать. Килограмма хватит». – «Куда ж тебе столько?» – говорю. А он: «Горе у меня, брат. Мести хочу. Суки муромские! Ненавижу, бля! Корешей моих через хуй кинули, двоих грохнули, троих в казематах гноят. Бабу любимую мою – Нюрку обесчестили восемь раз. В душу плюнули мне, падлы.
