— Что делает Морта?
— Пере… перерезает нить жизни человека… Кто вы? — глядя расширенными от страха глазами на вставшего перед ним высокого мужчину в длинном черном плаще и капюшоне, скрывавшем его лицо.
Незнакомец пожал плечами и обошел вокруг Шестакова, остановился с правой стороны и, склонив голову, рассматривал его часы.
— Чего вы хотите? — Одними губами, шепотом. Кожа на спине горела, он даже не был уверен, что не истекает сейчас кровью, но сейчас даже эта боль уступала ужасу, который он испытывал перед абсолютным спокойствием мужчины, по-хозяйски расстегнувшего его часы и кинувшего их на кучу одежды.
— Поиграть.
Ответил так просто, что Шестаков вздрогнул. А потом мужчина произвел какие-то манипуляции с гильотиной — Шестаков не мог видеть всего, и Владимир Романович снова закричал. Его запястий и шеи коснулась нечто холодное и острое, распороло кожу от быстрого движения, и он повторно заорал, ощутив струйки крови, побежавшие по рукам и шее вниз. Дернулся в чертовой гильотине, но без толку — был плотно прикован.
А уже через секунду Владимир Романович Шестаков очутился в самом настоящем Аду. Только в этой Преисподней не было котлов, но его персональному Дьяволу не нужна была кипящая вода, чтобы заставить извиваться и хрипеть от боли с кляпом во рту. Под вопли ""Агаты Кристи"", отскакивавшие от мягких стен, обитых поролоном и предназначенных для того, чтобы впитывать звуки. Но эти чертовы слова отскакивали от них, словно резиновые мячики, проникая под кожу несчастного, истекавшего кровью, слезами и слюнями, беззвучно оравшего от дикой боли, очагами вспыхивавшей то на спине, то на руках, то на груди.
""На последней дозе воздуха и сна, сна.
Поцелуй меня, я умираю,
Только очень осторожно, мама,
Не смотри в глаза, мертвые глаза урагана"".
© ""Агата Кристи"" — ""Ураган"""
"А он бы душу продал кому угодно и за любую цену, чтобы увидеть глаза своего мучителя, спокойно и методично срезавшего с него кожу на запястье, лоскут за лоскутом. Ему казалось, что эта гребаная боль срослась с ним, стала его частью.
Садист молча и аккуратно, быстрыми, отточенными движениями кромсал его на ошметки, а он орал, но его крик пропадал внутри него же. Терялся, застревал в его горле. И это было куда страшнее и больнее, чем физические страдания.
А потом, словно гром среди ясного неба, спокойный голос, перекрывавший даже музыку.
— Итак. Пять минут. Один вопрос. Один верный ответ. Три попытки. На кону — твоя жизнь.
