Оглядевшись, Бахрам понял, что уже собрались все члены Совета и другие коммерсанты.
Спиной к очагу стоял капитан Эллиотт: морская форма и шпага на поясе придавали ему величественный, воинственный вид. Он знал Бахрама и ответил на его поклон, пока тот усаживался в задних рядах.
Затем капитан постучал кончиком ножен по облицовке камина, призывая к тишине, и, приосанившись, сказал:
— Господа, нынче я собрал вас для того, чтобы оповестить о результате моих попыток вступить в переговоры с комиссаром Линем. Два дня назад я направил местным властям письмо с просьбой о выдаче вам выездных пропусков.
В моем послании говорилось, что в противном случае я буду вынужден сделать вывод о насильственном задержании подданных и кораблей моей страны и действовать соответственно. Далее я отметил, что угрожающие акции кантонских властей неизбежно подвергнут опасности мир между нашими странами, тогда как я всей душой желаю его сохранить. В установленном порядке мое письмо было передано Верховному комиссару.
И вот я получил ответ.
По залу пробежал удивленный ропот — все знали, что руководство провинции уже давно отказалось от сношений с британским представителем напрямую. Кто-то спросил:"
"— Неужто комиссар отошел от обычая и направил письмо вам лично?
Капитан покачал головой:
— Нет, его многословный ответ был передан по административным каналам. Решив, что вам необходимо с ним ознакомиться, я попросил своего переводчика Роберта Моррисона выбрать несколько абзацев. Сейчас он их зачитает.
Капитан сел, уступив место перед камином переводчику — дородному, степенному мужчине лет под тридцать, сыну известного миссионера; всю сознательную жизнь он провел в Китае и слыл авторитетом в языке и культуре этой страны.
Моррисон разгладил ладонью страницы.
— Господа, это собственные слова комиссара Линя, я постарался передать их как можно точнее.
«Я, Верховный комиссар Линь, знаю, что чужеземцы, ведущие торговлю с нашей страной, долгое время пользовались значительными привилегиями.
Однако они принесли нам опий, страшную отраву, кою сбывают в обогащение себе и во зло другим. На посту комиссара я издал указ, в котором обещал не ворошить прошлое и лишь потребовал сдать весь привезенный опий, прекратив его доставку впредь. Три дня, отпущенные на ответ, истекли в безмолвии. Мне стало известно о большой партии опия, привезенной Дентом, которого я призвал на допрос. И вновь трехдневное промедление, и вновь неподчинение приказу.
