Видела бы ты, дорогая Пагли, как все перед ними расступаются, когда они выходят на майдан: неумолчные приветствия, шляпы плавают в воздухе — можно подумать, что турецкий султан вывел любимую жену на прогулку. По словам мистера Карабедьяна, пара чрезвычайно заботлива друг к другу и на балах (да-да, здесь они часты) всегда резервирует за собою все вальсы и польки, хотя от желающих с ними потанцевать нет отбоя. Но, увы, скоро этой идиллии придет конец. Мистер Джардин готовится, по выражению Задиг-бея, к «великой жертве»: он отбудет в Англию, где вступит в брак.
Магнат ужасно огорчен расставанием и с Другом, и с Востоком, к которому за столько лет прикипел всей душой.
Как ты знаешь, милая Пагли, меня интересует лишь то, что я могу перенести на холст. Вот уж не думал, что в этот ряд войдут политические характеры, однако, впечатленный рассказом мистера Карабедьяна, я задумал эпическое полотно. Сия блистательная идея позволит использовать целую галерею художественных способов, которые я храню в своей голове.
Ты представляешь? Я уже говорил, что, изображая мистера Джардина, смогу чуть-чуть взять от Веласкеса, а вот мистер Уэтмор — идеальное поле для манеры ван Дейка. Не будет забыт и Брейгель, ибо в Городе чужаков, кроме некоронованного короля, есть и претендент на трон! Это мистер Ланселот Дент, который, несмотря на свое нелепое имя, воистину богат и могуществен.
Помнишь ли, дорогая Пагли, как однажды я показал тебе репродукцию великолепной картины Питера Брейгеля младшего «Кабинет деревенского адвоката»? Лицо помощника нотариуса, чванливого интригана, стоит передо мной как живое.
Это вылитый мистер Дент. В богатстве он не уступает мистеру Джардину, а вот опийных потоков под его контролем даже больше; годами он держался в тени и был занят тем, что сколачивал капитал. Теперь дело сделано, и он положил глаз на корону мистера Джардина. Обучаясь в Эдинбурге, мистер Дент попал под влияние некой темной доктрины о богатстве народов[42], стал ее апологетом и теперь старается навязать ее всем и каждому.
Он неприятен, но, признаюсь, порою мне его жаль: что может быть ужаснее рабства учения об экономике и торговле? Это равносильно тому, как если бы портной уверовал, что все на свете можно измерить портняжной лентой, остальное же просто не существует."
"Чем больше я обдумываю свое полотно, тем масштабнее оно выглядит, ибо многие персонажи просто молят о месте в его композиции.
