Алена обратила к мужу смертельно бледное лицо. Щеки рдели от укусов пустыни. В глазах стояли слезы.
– А если палатка улетит?
– Что ты, Аленушка, – поспешил он утешить, – я придавил пол вьючниками…
Заверения не убедили. Камушки барабанили по стенкам. Монотонно свистел ветер.
– Колья выдержат, – с сомнением в голосе сказал Богдан.
И подумал: «Даже теперь она не возьмет меня за руку».
За клапаном гремело. Пронеслось, чиркнув по западному углу, что-то тяжелое. Печная труба скрежетала о железную окантовку.
– Я нашел яйца, – вспомнил Богдан.
– Давно пора, – сказала Алена, буравя его ледяным взором. Словно это он чертовой подписью под доносом накликал бурю.
– Не я написал этот донос! – выпалил он."
"– Аранзон узнал, – тихо сказала Алена, – и Грановский, и Маслянников – все. Потому они все сделали, чтобы с нами в одном поезде не ехать. Нас бы тоже с поезда сняли, если бы не это. Я даже думала, они нас убьют здесь. Профессор и Аранзон. Убивают же в лагерях стукачей. И еще, – она до крови прикусила губу и продолжила: – Еще я думала, что это ты снова донос настрочил.
Богдан сморщился, будто от пощечины.
– Как ты можешь говорить такое! Ты же жена моя!
Над головами заскрипели мачтовые конструкции. Горсти песка били в плещущую холстину.
– Я тебя не люблю, – простонала Алена. Словно выблевала жуткую фразу. – Я тебя ненавижу.
Он вцепился в свои редеющие волосы. Плотно сжатые губы раскололись криком. Он кричал до хрипа, слезы лились по щекам, а она смотрела, не мигая, без капли сострадания.
– Я же ради тебя все! Всю жизнь ради тебя! Я об одном мечтал: о детях, и чтобы они гордились мною!
– Я не хочу от тебя детей, – устало откликнулась Алена.
И тем же тоном сказала: – Палатка падает.
Как по команде металлическая поперечина выломалась из соединительной муфты. Ненадежное укрытие накренилось. В прореху хлынули потоки песка. Муж и жена очутились внутри полосующего урагана.
– Грузовик! – завопил Богдан.
Он захлебывался от лессовой пыли, плевался, шарил руками. Силуэт Алены растаял во мраке.
Мрак бесновался, рыкал, закручивал. Сбитый с толку, Богдан брел вслепую. По коленям рубануло, подсекая. Это палатка проползла мимо, махая краями, тыча в землю погнувшимися колышками, как капризно тычет в тетрадь карандашом не желающий делать уроки школьник.
Песчинки обжигали, свежевали лицо, но куда сильнее ранили повторяющиеся в голове слова: «Я тебя не люблю».
– Алена! – крикнул он. Рот закупорил песок.
Зато среди хаоса мелькнуло пятно, и Богдан похромал туда.
