— Но не в центре!
Иногда моя мать чертовски напоминает старуху из сказки про рыбака с золотой рыбкой. Чем больше идешь у нее на поводу, тем большего она требует. А ведь евроремонт в квартире ей именно мой муж и организовал целиком за свой счет. И полгода даже не прошло.
Зловеще тихий щелчок со стороны просторной прихожей заставляет меня окаменеть с мобильником в руке. Сердце в груди спотыкается.
Владан вернулся...
— Мам, я больше не могу разговаривать, извини, — бормочу скороговоркой, гипнотизируя затравленным взглядом дверь.
— Ладно-ладно... но бумаги на дом я тебе завтра всë-таки пришлю! — кричит мать в трубку. — Вдруг время найдешь, мало ли!
Князев входит в квартиру по обыкновению стремительно и уверенно. Словно крейсер, рассекающий морские волны своим могучим хищным корпусом. Бросает ключи на стеклянно-стальной столик для мелочей в прихожей и находит меня пристально-цепким взглядом.
Я отчаянно пытаюсь заставить себя дышать ровно. Получается... так себе.
Боже, дай мне сил выдержать наш разговор.
♀️Глава 6. Я тебя никогда не отпущу
— Ты бледная, — прорезает напряженную тишину низкий голос мужа. — До сих пор тошнит?
«Да! — хочется ответить мне в прямолинейном отчаянии. — Тошнило, тошнит и будет тошнить при одной мысли о сегодняшнем кошмаре!»
— В пределах нормы, — сухо отвечаю я, кое-как справившись наконец со сбившимся дыханием.
Но интенсивное, сканирующее внимание к себе не выдерживаю, роняю взгляд на обувь мужа. Уже чистую.
Интересно, какому несчастному из офисных сотрудников не повезло отмывать эти злополучные туфли от рвоты обманутой жены?
— Даша, давай ты присядешь на кресло.
Нам надо поговорить.
Князев направляется в сторону моего окна в гостиной. Медленно, очень медленно... как будто опасается, что я заору и, ну не знаю... выпрыгну в это самое окно, например. Или сделаю еще что-нибудь типично-истерическое или неадекватное, свойственное некоторым женщинам в период беременности.
Но мне не хочется сейчас ни орать, ни рыдать.
Самый страшный момент осознания я уже пережила тут, в полном одиночестве.
У меня на это было несколько долгих, мучительно долгих часов. Всë это время я лежала ничком на кровати, обнимая подушку и оплакивала своë погибшее женское счастье.
Тихо оплакивала... очень тихо. Чтобы мой малыш под сердцем не испугался громких рыданий.
А когда самые бурные эмоции отступили, я заставила себя встать, умыла распухшее от слëз лицо в красных пятнах и даже съела что-то легкое через силу.
