Выбритые чисто, и, хотя до них далеко, как-то сразу возникает впечатление, что они еще и наодеколонились только что. Ну вот такое впечатление при общем внешнем виде. Потом уже, лет через двадцать после войны, мне в кино вспомнилась эта история, и пришло в голову такое сравнение: словно бы идет черно-белый фильм, но эти двое – из цветного. Вот слов не хватает описать, до чего они были чистенькие и аккуратные!
Но таких в те дни и в тех местах попросту не могло быть. Я же говорю, генерал изгваздался в грязи, как Дуремар в болоте.
Мы, предположим, тоже были чистые, но иначе. Все там, и те, кто в грязи не извалялся, как-никак были в форме черт знает какого срока носки: повытерлась, полиняла, крепко ношеная, одним словом. А эти двое во всем новехоньком и словно бы отутюженном. Будто буквально за поворотом переоделись во все новое и успели в нем пройти всего-то что эти полсотни метров. Или их там, за поворотом, выбросили с парашютами – но самолетов в воздухе оказаться никак не могло, в крайнем случае мы бы слышали…
Я стою.
Они идут. И я, сообразив кое-что, уже в нешуточном удивлении: ну неоткуда, неоткуда просто в такой грязище взяться этаким чистехоньким. Зачем? Кто бы трезвый, в здравом уме, здесь так вырядился? Будто на доклад Верховному… Но этим-то куда щеголять?
Поравнялись они со мной – и оба, спокойно глядя, отдали честь. Ничего не спросив, не подойдя, пошли дальше. Я, конечно, машинально откозырял, а чуть погодя, когда они отошли метров на двадцать, в голову стукнуло: «Первыми честь отдали.
А ведь не новички, судя по нарядам и выправке, явно из кадровых и воевать начали не вчера. С каких это щей, когда это майор и капитан первыми отдавали честь старшему лейтенанту? Один-единственный раз случилось, чтобы мне первым козырнул подполковник, но он, между нами говоря, шагал по кривой пьяный в зюзю и козырял всем встречным-поперечным, даже рядовым. Эти вполне трезвые на вид и уж, безусловно, не больные психически. С чего же тогда вдруг первыми козыряют?»
Идут они, не оборачиваясь, я смотрю вслед, и в голове один сумбур вместо музыки.
И вертится одна мысль: как-то это все неправильно, какие-то они неправильные, не должно здесь таких быть. И ведь я не сплю, и они мне не чудятся, не привидения какие-нибудь: слышно, как сапоги ступают по траве, вон следы остались, трава мятая там, где майор чуток споткнулся и, держа равновесие, покрепче сапогами в землю уперся…
Прошагали они как ни в чем не бывало – и скрылись за поворотом.
Что я сделал? А ничего.
