Корнеич покрутил головой, фыркнул:
– А, ладно… Все равно не поверят, тут ты прав… Понимаешь, старший лейтенант, посмотрел дед Мокей всех парнишек, которым ты повестки привез. И никому из них на войне погибнуть не суждено. У Мокея ошибок не бывает. Раз сказал, что все восемнадцать живы останутся – так и будет. Тут уж не грех и угостить тебя как следует. Не принес ты нам смертушки… А значит – будешь дорогим гостем. Угощаем от всей души, ешь-пей, что на тебя смотрит, – и подмигнул ухарски. – А на ночлег я тебя в такое место определю, что никак не пожалеешь…
– Подожди, – говорю.
– Этот ваш Мокей – колдун, что ли? Как это он так посмотрел?
– Да так и посмотрел, – ответил Корнеич крайне серьезно. – Как умеет. Это у них в родне неведомо с каких пор. И никакой он тебе не колдун, нечего дурацкие словечки выдумывать. Колдуны – это в сказках. А дед Мокей знает кое-что. Трудно вам, городским, такие вещи объяснять, забыли вы это, разучились…
Но колдуном ты его все равно не обижай, он мужик хороший и таких слов не заслуживает.
– Извините, – сказал я в некоторой растерянности. – У меня и в мыслях не было – обижать… Прости, Корнеич, если что не так.
– Да ладно, – машет он рукой. – Ты ж не со зла… Давай выпьем.
Выпили.
– Что же, – говорю я, – вот он просто так на человека посмотрит и определит, быть ему убитому на войне или вернуться живым?
– Именно что, – ответил Корнеич. – А я тебе что толкую? И осечек у него не бывало… – тут ему словно стукнула в голову некая идея.
– А хочешь, старшой, он и на тебя посмотрит?
Я поначалу стал отнекиваться:
– Война все равно кончилась, что тут смотреть…
– Войны – вещь такая, – щурится Корнеич. – Одна кончится, не заметишь, как другая начнется… Или боишься?
Ну, тут уж меня забрало: не мне, фронтовику с пятью боевыми наградами, какого-то деда бояться!
– Ведите, – говорю, – вашего Мокея. Тем более что мне ему все равно нужно передать привет от военкома.
Он мне так задушевно:
– Мокея, старшой, не ведут, его честью приглашают… Сейчас пошлю мальчишку.
Вскоре пришел Мокей, осанистый такой, солидный, в волосах и бороде ни сединки, я потом узнал от военкома, что никакой он, собственно, не дед, всего-то шестидесяти лет. На пиджаке у него два Георгиевских креста, две Георгиевских медали и медаль за японскую войну. Тогда как раз разрешили ветеранам носить солдатские старорежимные награды. Неофициально, по-моему, не помню, чтобы об этом где-нибудь писали.
