В округе его знали как лучшего оружейника и ювелира, достопочтенного обывателя, посещавшего каждый пяток храм и раз в году участвовавшего в пращуровской требне, подобно всякому порядочному прихожанину. И то, что металл слышал мастера, что в камни, которые гранил, укладывал в ободки, кармезиновые окантовки или крепил штифтами, он мог вложить душу и СЛОВО… Леш знал, но не считал это проявлением мракобесьих сил. Что плохого в том, чтобы владелец украшения был чуть удачливее? Что заказавший меч приобрел себе не просто оружие, а верного друга, что согнется, но не сломается, отведет удар, выдержит, скользнет сам в руку в нужный момент?
Как оказалось, всерадетель думал иначе.
И обвинил отца Леша в ведовстве, но вместо того, чтобы передать инквизиции, выставил условие: свобода в обмен на амулет, что мгновенно исцеляет."
"Отец Леша знал, что просто так исцелить не может даже плащаница самого Хогана, для этого нужны либо чьи-то силы, либо отнятые годы жизни. И не соглашался. Но всерадетель умел убеждать.
И тогда мастер пошел на хитрость: замкнул амулет на хозяина. Пока тот его носит, он здоров и полон сил. Даже если выпьет яду – не умрет, смертельная рана – зарастет, болезни обойдут стороной. Но эти чудодейственные исцеления забирают непрожитые годы у владельца. И чем чаще используется амулет, тем в итоге короче жизнь хозяина.
Мастер выполнил работу, а в день, когда слуги пришли забирать заказ, отец едва мог переставлять ноги – изготовление амулета отняло у него все силы, он надорвался.
И Леш, чувствовавший пробуждение дара, такого же, как у отца, не умом, сердцем понимал – не доживет родитель до следующей осени.
Но хогановы служители не оставили мастеру и этого срока – прирезали в его же доме. Тело нашла мать, вернувшаяся с рынка.
Потом говорили, что, дескать, лихие люди ограбили дом, и погребальный костер, который собирали всем миром, хоганов служитель осенил куром. Но Леш знал всю правду и вырывался из рук матери, крепко вцепившихся ему в плечи.
А потом матушка начала слышать голоса, чураться света… В доме скорби сказали, что она не сумела вынести душевных тягот, и там, среди таких же, ей будет лучше. Леш остался вроде и не один, есть родная душа на белом свете, живая, но не услышит.
Сегодня ночью заговоренный металл позвал его. Пацан поначалу не смог поверить, что это отцовское творение впервые за столь долгое время запело. Хотя нет, не запело, засипело надорванно, давясь звуками.
