Прилип почти вплотную, сшибая в раковину стакан с зубной щеткой, лосьон и дезодорант. Приоткрыл рот с опаской, с предательскими слезами на глазах, но в наивной надежде…
— Господигосподигосподи, пусть мне померещилось!
…что ему показалось.
Не показалось. Во рту Павла Комолкина отсутствовала половина зубов. Через один, словно коричневато-белый, очень страшный и щербатый пунктир.
Он застонал. Завыл, отчаянно не понимая, почему не испытывает ни капли зубной боли. Вскинулся, в один миг заподозрив в насилии каждого из тех, кто вчера пил в его стенах.
В том, что ему подсыпали наркоты! В жестокой насмешке, в покупке ядовитого бухла!
Пошатнулся, обмяк, но устоял на ногах. Еще раз взглянул на себя — бледного, осунувшегося, заросшего щетиной, — в зеркало. И заплакал.
Зарубцевавшиеся язвы во рту совсем не болели, сколько языком ни тычь. Паштет даже потрогал пальцем, затем недоверчиво ущипнул себя за запястье и сразу зашипел. В голове грохотало, сыпалось, бренчало и никак не хотело становиться на свои места.
— Шкорую, бля!
Ударившись больной коленкой о край железной ванны, Паштет выскочил в крохотный коридор.
Свет моргнул. Снова.
Резкость взгляда сбилась, мир подвернулся под новым углом и разом потерял объем. Застыв на месте, Комолкин с ужасом повернул голову. Совсем иначе, чем прежде, рассмотрел холодильник, заваленный объедками грязный обеденный стол, перевернутый табурет у балконной двери. Затем Паша медленно, очень медленно поднял руку и прикоснулся к левому верхнему веку.
Глаз исчез. Как не бывало, а его пустую глазницу затянуло плотной, почти не зудящей под прикосновением мембраной. Правый глаз Паштета едва не выскочил из орбиты.
Парень крутанулся так, что сорвал вешалку с пальто и куртками. Бросился к большому зеркалу на полу прихожей, до ремонта прислоненному к голой стене. Пригнулся, уставился, все еще надеясь на чудо…
— Господигосподи, этого не может быть!
…но из отражения на него смотрел бледный молодой человек, на месте одного из глаз которого темнела розово-кирпичным заплатка свежего шрама.
Паштет отшатнулся. Запнулся о собственные ботинки, чуть не рухнул навзничь. Когда восстановил равновесие и вновь прильнул к зеркалу, у него не хватало правого уха.
Скуля и скрежеща остатками зубов, Комолкин осторожно, будто боялся обжечь пальцы, провел рукой по тому месту, где еще минуту назад была нормальная, пусть и чуть оттопыренная и припухшая со сна ушная раковина.
