А почти полное одиночество в подъезде под финал гулянки стало представляться Паштету сродни благословению, ибо никто не вызывал ментов, по батареям не долбил и не пытался злостно вырубить электричество с распределительного щитка.
Они гудели. Под занавес пьесы курили прямо на кухне, до хрипоты споря о политике и компьютерных играх. Выпивали еще и еще, с тостами и без, а люди — не шибко-то близкие Комолкину в начале вечера — к полуночи стали своими, родненькими и без устали хлопали по плечам, вызнавая секрет, как он такую классную хату да за такой бесценок отхватил…
Проснулся Паша поздно.
Те, кто засиделся с ним до рассвета, тихонько ушли, притворив за собой дверь. С возрастающим оптимизмом Комолкин поймал себя на мысли, что даже сон при незапертой двери его больше не пугает. Именно это и требовалось — мощный удар по страхам; первобытные пляски, которыми люди испокон веков отпугивали суеверия и прочие заскоки примитивного сознания!
Паштет жадно напился остатками соков. Зажевал сразу два куска холодной, подсохшей пиццы.
Посидел на унитазе, выдувая сигаретный дым в вентиляционное окошко под потолком. Затем решил, что лучше уж подлечиться, и выпил стакан «отвертки». В голове зашумело, улыбнуло, поддернуло на новый уровень эйфории.
Он несколько минут постоял у окна, разглядывая двор.
В лучах яркого ноябрьского солнца тот казался сверкающим и нарядным, даже несмотря на слякоть и раскисшие лужи. По стройке под неугасимым взглядом вечного прожектора лазала детвора. Слева, едва попадая в поле зрения, на детской площадке мамашки выгуливали мелких отпрысков.
Одна из трех машин с парковки перед домом исчезла, что окончательно разрушило Пашкины страхи и воодушевленно подтолкнуло парня к еще одному стакану «отвертки».
Назло страхам! За победу сил добра и света!
Покачиваясь, он добрался до матраса, неловко оправил одеяло и рухнул спать.
Второй раз Комолкин проснулся вечером. Уточнить время на телефоне было трудно — дотянуться бы… но черное окно красноречиво сообщало: ночь или наступила, или очень близка.
Он сел на матрасе, почесал шею, сонно потер лицо.
Голова начинала трещать, но подступающий приступ мигрени был изгнан внезапным открытием. Близоруко щурясь, Паштет уставился на безымянный палец правой руки. По нему, вытатуированные с ювелирной точностью, бежали и замыкались в кольцо крошечные босоногие следы.
Часто моргая, словно это могло избавить от иллюзии, Комолкин потер рисунок пальцами другой руки.
