Смотрю в «глазок», за которым темнота.
А затем слышу голоса.
На лестничной клетке, в узкой кишке подъезда, голоса громкие и многочисленные. Не переставая вопить, несколько раз луплю онемевшими ладонями об дверь и приникаю к ней ухом. И наконец-то узнаю их. Их всех. Одуванчика, чье «Васявася» до сих пор стоит в ушах. И бой-бабу матершинницу, и худышку с мужем-пьяницей, и многих других. А еще — Людмилу Павловну…
Крик в моем горле обрывается, будто повернули вентиль.
Легкие обжигает кипящей ртутью. Холод оплетает бедра, и я едва удерживаюсь, чтобы не сползти на пол.
А Людмила Павловна, словно каким-то образом угадав ход моих мыслей, тут же отвечает из-за створки. Приникает губами к забитой замочной скважине и произносит тихо, но отчетливо.
— Доченька, чего голосишь? — сетует женщина, заставив меня до крови закусить губу. — Ты ж сама срок колпачками отмерила… Но не переживай, родненькая, Шлепушка мучить не станет.
Я ору. Ору, как опасная сумасшедшая, пробивающая путь на свободу через сонмы санитаров.
Старухи за дверью посмеиваются и продолжают сплетничать, будто на лавке в солнечный день. Мой крик льется легко и свободно, опустошая легкие. Ноги и руки безрезультатно бьют по двери, хлипкой и ненадежной лишь на первый взгляд.
Через несколько секунд я необъяснимым шестым чувством ощущаю, что в ванной комнате кто-то есть. С глухим хлопком лопается лампочка, осколки звенят по унитазу. А еще я чувствую смрад. Душный, мерзкий, словно упала в старый мусорный бак…
Отлипаю от входной двери и в несколько гигантских прыжков несусь в кухню.
В темную пещеру ванной не оглядываюсь… но это и не обязательно — я загривком ощущаю, что на пороге мглы кто-то стоит. Кто-то невысокий, но плечистый.
Пытаюсь открыть окно. Дергаю шпингалеты, измазанные засохшей краской, ломаю еще два ногтя. И с обреченностью утопающего в полынье понимаю, что окно аккуратно заколочено. С губ срывается стон, затем тонкий вой. Подхватив табурет, я запускаю его в окно. В те самые стекла, что заменили после «удара футбольным мячом».
Табурет улетает в ночь, угодив на ненавистную лавочку. Осколки рушатся с оглушительным звоном; один отлетает и рассекает мне кожу на правом бедре. Бросаюсь к подоконнику, не обращая внимания на хрустальные зубы, впивающиеся в ступни. Высовываюсь, локтем отшибая иззубренные фрагменты, гильотинами торчащие вокруг головы. Молю, воплю, голошу на весь двор.
Но тот пуст и тих, как полуночная деревенская околица.
