Несмотря на то, что ночь я провела в одежде, а утром проспала и обошлась без душа, сейчас сил лезть в ванну нет. Стягиваю джинсы и резко откидываю покрывало, поклявшись встать ровно в шесть, привести себя в порядок и сразу продолжить поиски.
Замечаю одно из банковских писем, завалившееся за край матраса. Тянусь за ним, пытаясь подцепить ногтями, но конверт соскальзывает меж стеной и кроватью. Беззвучно ругаясь, я тяну увесистую совковую конструкцию на себя, ложусь поперек и сую руку в образовавшуюся щель. Нащупываю, вынимаю письмо.
В зазор падает луч вечернего солнца. И я с удивлением обнаруживаю под кроватью следы кошачьих когтей. Хмурюсь, пытаясь вспомнить, когда это Цезарь взял моду точить когти об пол? Да еще и в столь укромном месте? Да еще и так глубоко, до стружки, но чтобы не слышала я? В тот же момент взгляд упирается в коричневый лакированный бок дээспэшной кровати, до этого отвернутый к стене…
Вероятно, когда-то узкое одноместное лежбище стояло иначе. Может быть, даже другим торцом к двери.
Но сейчас его развернули так, чтобы не было видно оставленных гвоздем борозд (грубых, в мутных трещинках лака). А еще я понимаю, что рисунок вандала складывается в дурацкое:
БИГИ"
"Меня будто обливают родниковой водой. Задвинув кровать на прежнее место, я встряхиваюсь и все же решаюсь принять душ. Дрожа в ознобе (неужели простыла?), иду в ванную и включаю воду. Пока поток набирает температуру, задумчиво смотрю на широкий слив раковины.
Не успев отругать себя за слабоволие, вынимаю бутыль с «Кротом» и отмеряю заветный колпачок.
Вспоминаю, сколько дней не выполняла условие Людмилы Павловны. Еще вспоминаю, что ни разу так и не воспользовалась «болотной смесью». Осторожно, чтобы ненароком не вдохнуть, открываю банку. Брезгливо присматриваюсь, не удержавшись от протяжного: «фууу!».
Масса действительно похожа на сушеную грязь. Или на печной пепел. В котором, к прочему, обнаруживаются перетолченные мушиные трупики, высовывающие из серой пыли где лапку, где слюдяное крылышко, а где и фасетчато-лупоглазую головку.
Подавив рвотный позыв, я ссыпаю добрую треть банки в унитаз. Туда же выливаю отмерянный колпачок прочищающего средства и еще примерно стакан. Прячу гадости в тумбу, опускаю крышку унитаза, щедро сливаю воду, сажусь и закуриваю. Меня трясет, мне тошно и противно. А еще я переживаю за Цезаря, и все остальное отходит на задний план…
Когда сигарета истлевает, бросаю окурок в огромный раковинный слив.
День 19, суббота.
