— Блин! Ты чего? Садись, давай…
Я сажусь, он устраивается рядом.
Смотрю на брата, так сильно вытянувшегося с того момента, как видела его в последний раз, и, не удержавшись, обнимаю.
Знаю, что вывернется, он терпеть не может всех этих нежностей, возраст такой жеребячий, но мне дико хочется почувствовать хоть что-то родное тут, где, как выяснилось, все не так, как я думала.
Что-то стабильное в перевернутом мире.
И Ромик, словно поняв мою нужду, замирает на мгновение, сопит и неожиданно сам тянется ко мне, обнимает, обхватывает своими сухими жилистыми лапами, стискивает.
— Блин… Данка… Мать так орала, я с соседнего двора услыхал…
— Да пофиг… — бормочу я, с наслаждение вдыхая его запах, уже не ребенка, а такого, вполне себе серьезного пацана, и дымком сигарет от него тянет, и парфюмом каким-то, но все равно что-то улавливается до слез родное.
Когда Ромика принесли из роддома, я не могла нанюхаться его запахом, таким он мне сладким казался, нежным-нежным… И сам братишка, крохотный, беспомощный, краснолицый, вызывал умиление и желание защитить.
— Здоровый стал, — говорю я, оторвавшись, наконец, от него и рассматривая пристально, — меня уже обогнал по росту.
— Тоже мне, сложность, — хмыкает Ромик чуть презрительно, — ты мелкая, чего тебя обгонять…
— Как ты тут? — спрашиваю я, усаживаясь ровнее на лавочке и рассматривая брата.
— Да норм, — пожимает он плечами, — че мне будет? Ты сама как?
— Как видишь… — кривлю я губы, — домой приехала, вот…
Фраза получается горькой.
И обиженной.
Не хочу, чтоб она так звучала, но иначе не выходит пока что. Может, потом, когда чуть-чуть в себя приду…
— Блин… — вздыхает Ромик, — ты бы хоть написала, что приезжаешь… Я бы предупредил. Мать уже неделю с ума сходит. Как этот козел вернулся в город.
— Я не думала, что… Ой, да ладно, — вздыхаю я, — зато сразу все и выяснили.
— Ничерта не выяснили, — злится Ромик, — ты мать не слушай. Она, как к Костиковым предкам сходила, так вообще с ума сошла.
Орет, ходит, я пробовал сказать, так тряпкой по роже отходила. Я уже второй день у Витька ночую. Ей похрен.
— А папа? — хмурюсь я.
— А папа… — Ромик усмехается грустно, — папа у нас новую любовь нашел. И свалил. Уже месяц как.
— Что? — я ушам своим не верю! — А почему мне никто?..
— Мать запретила вообще что-то говорить. Все ждет, что отец одумается. А он не дурак. Свалил к тетке, с которой в бригаде работает.
Меня оглушает эта новость.
